Когда началась война, я переехал жить в деревню. Как-то я решил собрать мусор на улице перед домом и к изумлению набрал девять огромных мешков. Но моим главным открытием стал другой факт: перед тем, как кинуть пустую бутылку в кусты, абсолютно все люди аккуратно завинчивают крышку.
Тогда, весной 22-го, мы все ломали голову: почему люди горячо поддержали войну с Украиной, ведь они еще накануне ее очень не хотели и боялись? Попытки ответить «в лоб» приводили к ответам типа «нация рабов», которые ничего на самом деле не объясняли. Но однажды этолог Ясон Бадридзе рассказал мне, почему волки любят изваляться в какой-нибудь тухлятине. Раньше считалось, что они ее любят. Ясон сказал, что ничего подобного — нюх у них в тысячу раз тоньше нашего, запах этой дряни для них невыносим: «Они не знают, что с ним делать, поэтому делают его своим — и жизнь снова прекрасна».
Этот парадокс открыл мне теорию когнитивного диссонанса, объясняющую почему, те, кто больше страдает от войны, ее же и поддерживают; почему антивоенная интеллигенция в Израиле хочет сделать из Газы парковку; и как защита самооценки побуждает нас продолжать войну.
Скучное задание
В 1959 году психолог Леон Фестингер опубликовал работу «Когнитивные последствия вынужденного подчинения». В ней он описал эксперимент, проведенный над группой стэнфордских студентов. Их попросили потратить час на выполнение бессмысленного и скучного задания — надо было поворачивать колышки на четверть оборота с фиксированными интервалами. Половине из них заплатили за это по 20 долларов, а другой — по одному доллару. Затем студенты должны были рассказать про задание третьему лицу. Выяснилось, что студенты, получившие жалкий доллар, описывали задание как гораздо более интересное, чем те, кто получил целую двадцатку.
Фестингер предположил, что человек стремится к согласованию своих установок и действий. Если между ними возникает противоречие, люди испытывают стресс, который он и назвал «когнитивным диссонансом». В такой ситуации по некой загадочной причине люди очень нуждаются в том, чтобы оправдать свое поведение. Причем, если причиной противоречия является внешний стимул (угроза или вознаграждение), то диссонанс уменьшается, или его нет вообще. Но если ответственность переложить не на кого, то поведение человека будет направлено на снижение когнитивного разлада. Сделать это он может двумя путями: либо через изменение поведения, либо через его оправдание. И обычный способ снижения диссонанса — оправдание, то есть рационализация решений, которые уже нельзя изменить.
Студентов, получивших за скучное задание двадцатку, побудили подчиниться с помощью очевидного внешнего обоснования — поэтому они испытали меньший диссонанс. А те, кто потратил час ради доллара, переживали диссонанс и справились с ним, наделив пережитый опыт смыслом.
Таким образом, «когнитивным последствием вынужденного подчинения» становится наделение смыслом того, что пришлось сделать — самому человеку или его общности. И чем менее выгоден человеку пережитый опыт, тем больше он его оправдывает. Я подумал, что это многое объясняет: чем сильнее людей пугает война, и чем меньше они от нее получают, тем больше вынуждены поддерживать. Потому, что противоположная реакция будет слишком сильно угрожатьПочему — отдельный вопрос..
Социологи Анатолий Кропивницкий и Аля Денисенко (PS Lab) писали, что россияне поддерживают войну вовсе не потому, что она их не шокировала, а именно потому, что жестко шокировала. Чтобы справиться с шоком, люди рационализировали, и пропаганда предоставила им нужный ответ: «Сама ситуация войны явилась достаточным основанием для вывода, что вторжение оправдано. Это убеждение вытекало не из анализа фактов, а предшествовало ему». Респонденты говорили им:
«А почему эта война происходит? А может быть, если этой войны не будет, то нам будет еще хуже. Наверняка там неглупые люди сидят».
«Я не скажу, что я поддерживаю военные действия, но то, почему это сейчас происходит — я считаю, что были определенные причины для этого. Как я понимаю, либо выхода не было, либо есть какие-то другие моменты, о которых мы не знаем и никогда не узнаем, предпосылки к этому были. Поэтому это так и произошло. Я к этому сейчас отношусь спокойно — да, это есть».
Люди понимают, что война — это убийство, и жертвам хочется сочувствовать. Но необходимость сочувствовать, будучи одновременно насильником, лишь многократно усиливает диссонанс. Я вдруг понял, почему столь бесполезны были наши репортажи о разбомбленных городах. Рассказы об убитых детях вызывали у людей ощущение беспомощности. Но они и без нас боятся жестокости и хотят защититься от нее — хотя бы объяснениями. Своими криками мы вызывали реакцию ровно обратную той, на которую рассчитывали. Понятно, что отрицание вины — это форма ее признания. А диссонанс, вызванный ощущением тяжести вины, и заставляет ее отрицать.
«Являясь способом справиться со стрессом, при эскалации конфликта оправдание только усиливается, — пишут Кропивницкий и Денисенко. — Если ситуация обостряется и начинает вызывать еще больший эмоциональный отклик, как, например, в случае объявления мобилизации, ситуационные эвристики не только не перестают работать, но и становятся более убедительными. По этой причине никакие рассказы об ужасах войны, жертвах среди мирного населения или российских солдат не меняют мнение сторонников войны. Чем тревожней ситуация, тем выше потребность в оправдании действий властей».
Обвинения в коллективной ответственности, естественно, лишь усиливали этот эффект. Впрочем, большинство населения России не нужно было убеждать в коллективной ответственности, они ее и так ощущали. Справиться с диссонансом могли как раз те, кто мало отождествлялВопрос, почему людям сложно не ассоциировать себя с общностью, отчасти обсуждается позже, но в целом это отдельная тема. себя с народом, и ответственности за действия Путина не чувствовал.
В августе 2022 года журналист Владимир Севриновский поехал в Бурятию, куда шел самый большой поток гробов из Украины, и взял интервью у матери погибшего солдата. Она очень хорошо рассказывала про сына, но когда Володя спросил ее: «Ради чего погиб ваш сын?», напряглась. «Вопрос вызывает у нее подозрение, словно задаваться им могут только враги, остальным это и так очевидно». Справившись с собой, женщина сказала: «Мой сын отдал жизнь ради жизни других. На Украине после стольких лет фашизм поднял голову. Не понимаю, Запад этого не видит или что? Поклоняются людям, которые убивали. Мой сын погиб за Родину, чтобы мы жили в мире. И мир наступит, по-другому просто не может быть».
Я помню свое возмущение. Блин, думал я, у тебя отняли самое дорогое, и даже это не заставит тебя подумать?! Володя чуть было не вывел ее к мысли, что над ней совершили насилие. Я недоумевал, почему она этого не видит. Мой друг Миша сказал, что именно боль этой женщины и склеивает ее картину реальности. Она и находит объяснения, которые сначала немного обезболят, позволят ей пережить ад, а потом превратят ее потерю в осмысленную историю.
А что будет, если женщина поймет, что злые люди забрали ее сына на мясо? Она увидит, что с ней можно так делать, что она никто. Только этого ей не хватало.
В итоге самыми большими сторонниками насилия оказываются те, кому хуже всего. Это наблюдение позволило психологам объяснить, почему ритуалы инициации, во время которых люди подвергаются издевательствам, лишь усиливают их групповую идентичность.
Например, мой киевский приятель Митя был хиппи и три года бегал от ТЦК, пока его не сцапали. Когда через месяц в учебке им наконец выдали телефоны, и я спросил Митю, как он там, он ответил:
«??? Які переживання? Мені хочеться щоб кацапня дохла. Щоб усі ці «мірниє житєлі» пережили усі прєлісті які вони принесли на нашу землю. Все вже сказали, треба бути кацапом щоб вірити в якусь силу слова. Тільки фізичне знищення зла. Я втомився від цих ліберально-пацифістичних соплів. Мені не треба щоб хтось з вашого, так званого, «народу» — розумів нас, жалів, співчував, якось там «морально підтримував», бажав «тільки хорошого», думав «як ми там», вважав «однімнародом». Я хочу щоб росіяни і йобана росія, просто відєбалась від нас і назавжди про нас забула. Якщо це так важко для росіян, тоді треба росіян знищувати. Іншого вибору не існує».
Оказавшись перед угрозой и не имея возможности изменить поведение, Митя изменил восприятие, стремительно став мотивированным бойцом. Однако, пообвыкнув и разузнав, где что, он все же нашел способ изменить поведение и устроился в оркестр.
То же наблюдал один психолог, попавший в России под мобилизацию и давший интервью журналистам. Чтобы помочь сослуживцам справиться со стрессом, он начал вести в учебке неофициальный прием. Он обнаружил, что многие из тех, кто в первый момент был очень зол на войну и мобилизацию, за несколько недель начали ее поддерживать — причем без какой-либо обработки. Об этом же говорил один из респондентов социологам PS Lab:
«Сидел, ждал, пока мне повестка придет. Ну, так я же не буду бегать, чтобы меня в тюрьму сажали. Пошел бы, конечно, да. Ну, в чем-то, конечно, я нашел бы смысл своего призыва. Надо же как-то объяснить: что, для чего, почему?»
С одной стороны, как пишут PS Lab, россияне восприняли войну как стихийное бедствие, к которому пришлось приспособиться. При этом те же самые респонденты говорили: «не просто же так войну начали», «мы всего не узнаем» и т. д. — то есть утверждали, что все под контролем. Эти тезисы могут показаться взаимоисключающими, но на самом деле они оба выражают ощущение утраты контроля. Каждый человек справлялся с ним по-своему: одни перестали ощущать себя с народом, другие постарались оправдать его преступления, третьи отгородились, четвертые сами подписали контракт и пошли на войну. Даже «вагнера» с их культом обнулений и выстрелов в колено — это тоже способ справиться с хаосом и жестокостью. Раз уж ты в ней, нужно присвоить ее себе, как было хорошо показано Робертом Гараевым в «Слове пацана».
Почему запугивание неэффективно
В последние десятилетия было много исследований эффективности антирекламы курения. Благодаря им мы знаем, что апелляции к сильному страху приводят к отторжению сообщения. Осознание смертности, приходящее к курильщикам в результате предупреждений о вреде, часто усиливает позитивное отношение к курению — люди пугаются, тянутся за сигаретой и успокаиваются.
Как писал Карл Роджерс, любой опыт, несовместимый с организацией «Я», может восприниматься как угроза — и чем его больше, тем жестче организуется структура «Я», чтобы себя сохранить.
Выяснилось, что апелляции к страху эффективны лишь когда описывают решение проблемы. Иначе страх будет сниматься отрицанием угрозы или критикой говорящего. Причем, чем пугливее человек, тем чаще он будет реагировать именно защитными реакциями. Апелляции к страху для таких людей неэффективны. Например, если человек видит угрозу, но ощущает беспомощность, защитой может быть усиление опасного поведения.
В 2008 году Аарон Кей и Марк Ландау создали «Теорию компенсаторного контроля». Они постулировали, что одним из базовых мотивов психики является стремление к упорядоченности. Нам нужно верить, что мир структурирован, предсказуем и осмысленен, и события происходят не хаотично.
Крушение чувства контроля над ситуацией может быть восполнено двумя способами. В начале 80-х Фред Ротбаум и Джон Вейс назвали их «первичным» и «вторичным» контролем. Первичный — когда человек пытается изменить ситуацию, вторичный — меняет себя или свое понимание мира, чтобы вписаться в него. Столкнувшись с войной, людям обычно приходится использовать вторичный. Альберт Бандура заметил, что при потере контроля люди пытаются восстановить его, демонстрируя собственную субъектность. Так и сделал киевлянин Митя: присоединившись к целям большинства, вернул себе активную агентную позицию.
Кей и Ландау обнаружили, что при угрозе ощущению контроля психика начинает лихорадочно восстанавливать его уровень: стремится найти такие интерпретации происходящего, которые не связаны с чувством нехватки контроля, простраивает новые закономерности — даже в тех областях, которые никак не связаны с ситуацией, начинает отдавать предпочтение жестким иерархическим структурам. Например, во время войны люди некритично относятся к объяснениям происходящего, надевают форму и подчиняются приказам.
Диалектика
Реальность сложна и состоит из массы сосуществующих правд. Мы выбираем ту, с которой можем жить. Мы говорим, что Россия убивает украинцев, а Путин объясняет, что Запад двадцать лет провоцировал его и не уважал. Какую правду люди воспримут как объяснение происходящего?
Например, мой друг Вовка считает, что во всем виновата Америка. В его картине мира главное зло — ЦРУ и Пентагон. Конечно, поглядеть под таким ракурсом тоже можно. Однако картина эта уютная, ведь зло в ней далеко, а у нас все более-менее нормально. Говоря с ним, я вижу, как он притягивает к этой концепции факты и игнорирует то, что ее может нарушить, выстраивая такую картину, которая его меньше фрустрирует. Это стремление свойственно и мне — по всем вопросам, которые фрустрируют меня, я буду подтягивать мозаику фактов так, чтобы мое представление о себе как о хорошем человеке поменьше ранилось. И со стороны это будет хорошо видно, хотя у меня в голове будет кажущаяся убедительность.
В начале войны мы изумлялись, каким образом граждане, поддерживающие СВО, могли говорить, что, конечно, они за мир. Между тем, это очень естественно. Когда человек вынужден поддержать СВО, это почти автоматически заставляет его ощущать, что в целом он за мир — как раз ради поддержания представления, что он нормальный человек. Снаружи это кажется ебаниной, но изнутри воспринимается как взвешенная, гармоничная позиция. Более того, она проверяется практикой: я же знаю про себя, что я в целом за мир, и вообще совершенно не кровожадный. Однако при этом я поддерживаю СВО, — поэтому у меня нет сомнений, что так может быть. Я ощущаю это как сложность и богатство моей натуры, умение глядеть на вещи небанально и диалектично. А если я своими глазами видел, как Россия начала войну, то чем я могу это уравновесить? Именно парадоксальной сентенцией, что Россия войны заканчивает. И жизнь снова прекрасна. Конечно, можно спросить человека, как же эти вещи сочетаются в объективной реальности. Но мы же знаем, как она противоречиваКроме того, нарушение логики — само по себе освобождающее действие. Не имея возможности контролировать ситуацию, люди могут обрести власть, отказываясь от навязанной им логики — более жестокого деспота, чем Путин. Как писал Достоевский: “Эх, господа, какая уж тут своя воля, когда будет одно только дважды два четыре в ходу? Дважды два и без моей воли четыре будет»..
В замечательном подкасте «Сестры» была запись кухонного разговора девушки с братом-вагнеровцем, пришедшим с фронта. Весь вечер он рисуется перед сестрой и самим собой. Сестра спрашивает: ну зачем это все?! А он сначала объясняет, что мир циничен, вагнера — чисто кровавые наемники, правильно думать только о деньгах, «все, что говорят по телику, это пропаганда чистой воды», «для меня война это нормально, я конченый». И вдруг включает патриота: «Восемь лет они пытали, насиловали, убивали русскоязычное население. Мы защищаем интересы России». Чем больше он слышит в своих словах корысти, тем сильнее пытается уравновесить ее патриотизмом.
Когда-то моя подруга Олеся объяснила мне, почему ее папа, бывший шахтер, любит «вагнеров», хотя отродясь не был провластным. Я не понимал, как это возможно, ведь Пригожин — лютый враг простых людей. Ради своих уркаганских амбиций он, пользуясь безвыходным положением этих мужиков, обманом отправлял их в бахмутскую мясорубку, где половину убили а другую искалечили, оставив в черном горе десятки тысяч семей. А Олеся объясняла мне, что «дядя Женя — это Навальный для бедных», потому что дарит людям надежду. Для них «Вагнера» — это отчаянная, но справедливая банда, которая делает, что захочет. Ее папа, человек добрый, всю жизнь прогорбатившийся в своем поселке, не мог стать таким, как они. Зато они могли быть сильными и свободными вместо него.
Кстати, тот же друг Миша, прокатившись на поезде Владивосток-Москва через год после убийства Пригожина, обнаружил, что его смерть не стала шоком для его сторонников. Многие в нее даже не поверили: «Ну зачем убивать, послали в Африку просто…»
Когда убили Навального, все стали хором цитировать его фразу: «Если это произошло, это означает, что мы необыкновенно сильны». Она помогала пережить чувство полного бессилия.
Пришельцы не прилетели
Другим классическим примером теории диссонанса был эксперимент в детском саду. Детей оставляли в комнате с игрушками, среди которых самой желанной был заводной экскаватор. Выходя из комнаты, психолог предупреждал детей, что играть с экскаватором нельзя. Одну группу детей за нарушение запрета стращали страшными карами, а другую — не страшными. Ни те, ни другие бедные дети запрета не нарушали. Потом экспериментатор заходил обратно и объявлял, что играть можно со всем, чем они хотят. Что же оказалось: те дети, которым ранее грозило суровое наказание, бросились к экскаватору. А те, которым легкое, — продолжали его игнорировать. У первых диссонанса не возникало, поскольку выбор был очевидным. Вторые колебались между желанием и стыдом. Им тяжело было признаться, что они не играли с такой хорошей игрушкой, испугавшись легкого наказания, — и пришлось убедить себя, что они не больно-то и хотели. Степень наказания была недостаточно сильной, чтобы снять их когнитивный диссонанс.
Фестингер предположил, что ради поддержания внутренней согласованности люди склонны продолжать ошибочное поведение, даже когда это противоречит их интересам. В книге «Когда пророчество не сбывается» он описал наблюдение за сектой, которая в 1954 с истовой верой ожидала конца света и прибытия инопланетян. Когда те не прилетели, члены секты пережили сильнейший диссонанс. Однако, как и предсказал Фестингер, не отказались от убеждений, а ровно наоборот — сплотились для взаимопомощи и стремились привлечь новых членов, поскольку если в идею верит больше людей, то она все-таки верна.
Люди склонны хранить верность выбранному образу действий, принимая на себя растущие обязательства и поднимая ставки. Психологи наблюдали, как менеджеры, испытавшие неудачу, оправдывают свои ошибки, наращивая обязательства. В попытках рационализировать они не только искажали результаты, но и пытались показать некую высшую рациональность своего первоначального курса. Мы принимаем некое произвольное решение, а затем рационализуем его, чтобы уменьшить сомнения. Это запускает петлю — действие, оправдание, дальнейшие действия, укрепляющие нашу убежденность и уводящие все дальше от реальной задачи. Мы делаем первое отрицание, затем отрицаем отрицание и так далее, а издержки растут с каждым ходом.
Однажды я удивлялся поведению Зеленского, а мой друг Валя — лудоман, проигравший квартиру и машину, — сказал: «Да тут гадать нечего, это логика игрока, он повышает ставки, надеясь отыграться». Этой же логике подвержено поведение Путина, который боится ответственности за войну, поведение европейских элит, запугивающих население Путиным (чтобы не проиграть выборы), поведение Трампа, который, проебавшись с Украиной, напал на Иран, поведение Нетаньяху, который подбивал его на это, боясь расследований, — и т. д.
Страх проебаться и повышение ставок — это и про меня, и про любого мужика, который прячет от себя, что он никто. Важно, чтобы жизнь прогнулась и признала, что ты прав.
Не хочется соглашаться
В одном эксперименте 1979 года люди были отобраны по стойкой позиции за и против смертной казни. Затем группе представили смешанный, противоречивый набор фактов. Там были исследования, как подтверждающие, так и опровергающие их взгляды. Вместо того, чтобы привести к сближению позиций, это лишь сильнее раскололо группу. Независимо от того, какую позицию люди занимали, они укрепляли свои взгляды. Сталкиваясь с доказательствами противоположной точки зрения люди вынуждены прилагать усилия, чтобы защитить свою — и лишь сильнее в ней утверждаются.
Как-то мы поспорили в ФБ с израильской знакомой Леной. Я говорил, что Израилю вообще не нужно было начинать наземную операцию в Газе, а она — что другого выхода не было. Я не разбираюсь в теме, возразить мне было нечего. Я мог бы сесть, несколько дней читать умных людей и найти подтверждение или опровержение своего мнения, но не смог себя заставить. В итоге каждый просто остался при своем. Никто не хочет менять позицию когда его заставляют, это вызывает сопротивление. Мое позиция, пусть даже не до конца логичная, совпадает с моим мировоззренческим ландшафтом. Если я не могу полностью обосновать свое мнение по какому-то сложному вопросу, то вряд ли найду в себе силы исследовать его до конца. Скорее я удовлетворюсь своими эвристиками, выйду из коммуникации с оппонентом и примкну к другим людям, которые думают так же, как я. А мой оппонент воспримет это как нечестность — человек доказать не может, а соглашаться не хочет.
Чем слабее я буду выглядеть в случае разоблачения моих аргументов, тем тверже я буду их защищать. В основе такой реакции лежит «игра с нулевой суммой», воображаемая плоскость спора, в которой прав может быть только кто-то один. По сути, вопрос о войне был для меня только маской вопроса о моей общей адекватности. Мы с Леной не искали истину, а играли в доминирование. Кроме того, мы были в плену «веры в справедливый мир» — основополагающего когнитивного искажения, заставляющего считать, что у проблем вообще есть решение. Мы не поделили утешительную иллюзию.
Что такое «вера в справедливый мир»?
Когнитивное искажение, предполагающая «нулевую сумму» во всем. Скажем, студенты считают, что высокие оценки одних снижают шансы других, даже там, где их оценивают независимо. А американцы воспринимают снижение дискриминации черных как рост дискриминации белых. Бойер и Петерсен предложили эволюционное объяснение: интуиции «нулевой суммы» сложились в стаях, где ресурсы (еда, статус, внимание группы) действительно ограничены, и поэтому включаются по умолчанию. Лингвист Джордж Лакофф показал, что это зашито в языке. Люди говорят про мораль в бухгалтерских выражениях: «долги», «расплата», «мы квиты». В бухгалтерии все должно сходиться — это и есть вера в справедливый мир.
Быть последовательным
Ради веры в свою целостность нам нужно быть последовательными. Сделав, подумав или почувствовав что-то, нам трудно от этого отказываться — иначе окажется, что мы были неправы.
Цельность образа себя
В двух экспериментах обезьянам и маленьким детям предлагали выбрать между красной и зеленой конфетами. Когда они выбирали, им предлагали новую пару — того цвета, который они отвергли, и желтую. И животинки, и дети выбирали желтую — по какой-то причине им нужно было ощущать себя последовательными в абсолютно случайном и неважном выборе.
Ученик Фестингера Эллиот Аронсон показал, что студенты, думавшие, что многократно провалили задание, испытывали диссонанс, когда наконец успешно с ним справлялись. Некоторые даже изменяли правильные ответы, чтобы поддержать цельный образ.
Фестингер писал, что после землетрясения в Индии 1934 года в регионах, не подвергшихся разрушениям, апокалиптическая паника сохранялясь дольше, чем в пострадавших. Чтобы оправдать пережитое чувство страха, не имевшее физической причины, люди продолжали муссировать панические слухи.
В России с той же целью снимали сериалы про ментов и бандитов. Телевизор в целом все годы путинского правления объяснял, что доверять никому нельзя. Зачем общество себя пугало? Вероятно, чтобы оправдать свою растерянность.
В 2023 Армения потеряла Карабах. Это было результатом тридцати лет безрассудной политики, когда страна отказывалась идти на компромисс с соседом, военная мощь которого неуклонно росла, а претензии были совершенно законны. Угроза войны нависала все явственней, и любой, кто призывал к компромиссу, объявлялся предателем — поэтому почти никто и не призывал. Кончилось все катастрофой. Можно было ожидать, что люди осознают безрассудность своих действий — ведь, результат, вроде бы, налицо.
Помню, через полгода после войны меня подобрал один дальнобойщик, Ашот. Он говорил какие-то неглупые вещи, не слушал блатную лезгинку, производил достойное впечатление. Но когда разговор зашел про поражение и мирный договор, он сказал: «Да какой мирный договор, они всегда будут врагами». В его голосе звучало удовлетворение: потерю земли можно пережить, главное, что враг не подвел. Настоящие враги на дороге не валяются.
Чем опаснее положение страны и заметнее неверность курса, тем сильнее люди за него цепляются. А если реальность расходится с планами слишком сильно, сознание выдумывает небылицы. В 1945 люди в Третьем Рейхе еще сильнее сплачивались вокруг фюрера, теша себя слухами о сепаратном мире (типа, американцы и англичане повернут оружие против большевиков). Надежды на бога из машины и скорый развал противника — верный признак, что дела так себе.
Интуитивно кажется, что поведение человека определяется его установками. Однако, в какой-то момент когнитивные психологи задумались: не иллюзия ли это?
На самом деле, наоборот
В 1958 году Джадсон Миллс провел тест для шестиклассников, который невозможно было пройти без списывания. Половина класса списывала, а половина — нет. Миллс обнаружил, что ученики, которые списывали, стали относиться к списыванию более снисходительно. В то же время ученики, которые не списывали и провалили тест, стали более убежденными противниками списывания. В обоих случаях ученик пытался оправдать свои действия и сохранить самооценку.
Оказалось, что работает все, скорее, наоборот: люди формируют свои установки, наблюдая за собственным поведением. Мы пытаемся объяснить себе свое поведение примерно так же, как пытаемся объяснить поведение других.
В 1977 году Нисбетт и Уилсон в результате серии опытов заявили, что интроспекция — то есть наше представление о собственных когнитивных процессах — часто является просто выдумкой. На самом деле люди не могут получить доступ к бессознательной активности по принятию решений. Однако, вместо того, чтобы признать отсутствие понимания, сознание выдумывает правдоподобное объяснение. Нам кажется, что мы знаем себя как облупленных — однако внутренний образ себя, который мы прекрасно знаем, является в основном рационализацией: наш мозг ведет себя как сторонний наблюдатель, наблюдая за тем, что мы делаем, а затем выдумывая объяснения, которые формируют наши представления. Мозг не любит, когда наши действия не соответствуют нашим представлениям о себе, то есть когнитивного диссонанса, поэтому он меняет восприятие.
Поэтому анализ поведения является более адекватным инструментом, чем вглядывание внутрь себя. Короче говоря, спрашивать человека, почему он как-то к чему-то относится, вообще говоря, бессмысленно.
Например, гениальный Бенджамин Франклин заметил, что, если мы сделали другому что-нибудь хорошее, то скорее поможем ему еще раз, чем если сами получим помощь от него. Чтобы оправдать наше участие, мозг делает этого человека симпатичным. Можно подумать, что лучший способ превратить возможного врага в друга это что-то ему подарить. Но все наоборот — надо заставить другого сделать подарок вам. Это используют маркетологи, убеждая клиентов выполнить какую-нибудь маленькую просьбу. Сделав что-то одно, человек хочет помогать объекту и дальше. (Мне кажется, этого эффекта и боятся постсоветские люди, обходя стороной нищих и прочих людей с проблемами).
К сожалению, Эффект Франклина работает и в обратную сторону: мы не любим тех, кого обидели. Поэтому народная ненависть к «хохлам» — простой результат того, сколько горя Россия принесла Украине. После провала белорусской революции один из узников Окрестина рассказывал мне, как омоновцы остервенело избивали людей — за то, что им приходится их бить. Они находились в сильнейшем диссонансе и снимали его, повышая ставки усилением деструктивного поведения — поскольку оно задним числом само себя оправдывало.
Сделать из Газы парковку
Пытаясь понять зетников, я сперва, конечно, думал, что это специфически русская болезнь, крепостное сознание и т. п. Никаких друзей в том лагере я не имел. Невозможно было представить, что добрый и рефлексивный человек будет оправдывать убийства. Но потом случилось 7-е октября и война в Газе. И тут я увидел, как милые люди, с которыми я ходил в походы и пел Окуджаву, смакуют фразу «если враг не сдается, его уничтожают» и добавляют с улыбкой: «да, люблю Эренбурга». Я видел, как они пробуют эти слова на вкус, получая удовольствие от своей храбрости. Как оправдывают солдат, которые делают страшные вещи, при этом утверждаясь в чувстве, что находятся на стороне добра. Один старый знакомый писал в ФБ подчеркнуто-людоедские тексты в духе «сделать из Газы парковку», а на его аватарке по-прежнему висел голубок мира.
Я провел с десяток долгих разговоров с израильскими друзьями, пытаясь понять, как они это видят. Это были родные люди, мы любили одни и те же книжки и музыку, и не любили Путина. Я точно знал, что у нас вообще нет ценностных противоречий, более того, даже никакого зазора. Однако, теперь они были за войну и шутили по поводу бомбежек Бейрута и Тегерана. Ничему, что говорилось про Газу, они не верили, смеясь над «хамасовской статистикой». Когда я попросил одного известного благотворителя просто прочесть исследования о сверхсмертности в секторе, он ответил: «Исследования смертности террористов? Не интересуют».
Сперва шли яростные споры по поводу статистики. Однако, когда Израиль признал, что она верна, на взгляды людей это никак не повлияло — ведь они из-за этого не стали плохими.
Аналогично, как рассказывал социолог Халиль Шираки, большинство палестинцев вовсе не поддерживают зверства. Люди убеждены, что 7 октября — это фейк, Хамас лишь нападал на военные базы и брал заложников, а женщины и дети погибли от ответного огня самих израильтян.
Как-то я написал пост о том, что ЦАХАЛ расстрелял толпу, ждущую раздачи продуктов. Мне сразу написала подруга юности: «Саня. Что ты несешь в ФБ! Ты нихуя не понимаешь, что там происходит в Хан-Юнисе. Нет четкой границы, кто из мирных жителей — ХАМАС, а кто нет. К ним не применяются наши мерки. Это люди, которые могут с тобой работать в одной комнате годами, быть милыми и любезными, а потом пырнуть ножом. Грузовик застревает, на тебя бросается разъяренная толпа людей, которых я описала выше. Солдаты в зоне боевых действий. Им дан приказ обеспечить безопасность пункта выдачи, и у них нет другого способа выполнить его, кроме как открыть огонь. Вот реально, представь там себя или сына своего на место солдата».
Мне, конечно, было легче представить нас в очереди за хлебом. Потом Катя начала убеждать меня, что людей расстрелял сам ХАМАС. Короче, как обычно, она оправдывала преступление и одновременно его отрицала. На мои слова, что Израиль убил уже в 50 раз больше людей, чем террористы 7 октября, Катя говорила: «Нет. Не цифрами считается» и объясняла, что ХАМАС убивал людей специально, а ЦАХАЛ случайно, не потому, что солдаты плохие.
Катя злилась, что я отказываю ей в праве ненавидеть врагов. Поскольку это важный механизм саморегуляции (в отличие от страха, гнев дает ощущение уверенности и контроля над ситуацией), то очень раздражает, когда кто-то говорит, что ты на него не имеешь права. Она ощущала свои реакции как закономерные, естественные и универсальные, свойственные всем людям:
«Просто у тебя наверное хромает эмпатия, ты не понимаешь на самом деле в реальности что это такое. Я не видела, где ты бы пожалел невинно растерзанных с этой стороны. Или просто бы спросил, как вы там, чуваки, цела ли крыша? Тебе насрать на отдельных людей, а важны только общечеловеческие ценности. Ты ковыряешь пальцем в ране. Требовать от израильтян сейчас эмпатии газовчанам — это все равно что требовать от человека которому только что оторвало руки и ноги, чтобы он подбирал за собой фантики».
После этих разговоров я простил зетников.
Сословный сдвиг
Почему те же самые люди, которые в России проявляли рефлексивную позицию и могли пойти против большинства, переехав в Израиль, слились с народом в патриотическом аффекте? Точного не знаю, но некоторый ответ теория когнитивного диссонанса дает.
В 70-х годах украино-канадский психолог Альберт Бандура ввел понятие «самоэффективности» — грубо говоря, это ощущение того, как человек справляется со своей жизнью. Позже Клод Стил постулировал, что чем неуверенней мы себя по жизни ощущаем, тем сильнее и диссонанс, и реакция самообмана (афроамериканец Стил понимал в этом толк).
Люди с высокой самооценкой реже прибегают к стратегиям оправдания. Возможно, потому, что им более доступны позитивные мысли о себе, которые могут снижать диссонанс. Но чем сильнее человек всем фрустрирован, тем сложнее ему выносить вину и падение самооценки.
Могу предположить, что массовое поправение русских евреев при переезде в Израиль связано просто с тем, что их ощущение самоэффективности в чужом обществе ниже, и им сложнее справляться с вызванным войной диссонансом. И коллективные защиты оказались для них предпочтительнее индивидуальных.
Возможно, сыграло роль и то, что в России все эти люди были интеллигенцией, то есть сословием, миссия которого состоит в критике государства. В Израиле эту роль (дающую статус, капитал, но и свои риски) они потеряли. Перейдя в разряд обычных людей, они потеряли аристократические замашки.
Мы недоумеваем, почему человеку просто не сказать, что преступные решения принимают без него, и он тут не причем? Потому что это значит, от него ничего не зависит. Человеку с высокой самооценкой перенести это чувство легче, чем человеку с низкой.
Конечно, русские евреи поправели не только поэтому. 7-го октября израильтяне пережили невыносимо страшное нападение и, естественно, ощущали себя жертвами. Когда началась война в Газе, и Израиль стали обвинять, это вызвало у них протест и отрицание — поскольку будто бы ломало и обесценивало глубоко прожитое переживание.
Поскольку жестокость нападения 7 октября стала чудовищным шоком, израильтянам (а особенно русским, менее привыкшим к этой ситуации) необходимо было самостоятельно осмыслить, как такое вообще возможно. Сформированные ими при этом объяснения поведения палестинцев (например те, которые привела Катя) были глубоко интегрированы. И новые вводные уже не влияют на отношение.
Много десятилетий все, а особенно евреи, задавались вопросом: как немцы могли дать случиться Холокосту? Неужели они правда не знали? И вот мы получили ответ, который оказался совершенно банальным: они просто считали, что защищаются.
Почему мы держимся за первоначальную оценку
Склонность людей держаться за свои первоначальные мнения хорошо исследована. Один раз уложив что-то у себя в голове, мы сохраняем это понимание даже когда узнаем, что исходные данные были вымышлены. Например, в 1980 Ли Росс и Марк Леппер (которые устраивали обсуждение смертной казни), провели другой эксперимент. В нем одной группе людей рассказывалось, что эффективность пожарных коррелирует с их врожденной склонностью к риску, а другой группе — что с врожденной осторожностью. Хотя потом обеим группам объяснили, что корреляция — выдумка экспериментаторов, участники продолжали держаться за сформированное мнение. Степень убежденности зависела от того, насколько большую мыслительную работу провел человек. Если он смог подробно объяснить себе, почему все работает именно так, то информация о том, что изначальные данные вымышлены, уже не влияла на взгляды. Сформировавшиеся объяснения становились независимыми от данных, послуживших толчком к их созданию, и сохранялись в памяти как легкодоступные.
Тут срабатывает и «фундаментальная ошибка атрибуции» — искажение, заставляющее нас объяснять поведение других людей их свойствами, а наше собственное — обстоятельствами. Когда израильтяне увидели видео с толпой палестинцев, ликующих при виде изувеченных заложников, они объяснили себе, что перед ними нелюди. Но когда они сами радуются, например, теракту с пейджерами или убийству ученых в Тегеране, то объясняют это обстоятельствами, вынуждающими их так делать.
Кроме того, войны в Украине и в Газе начинались из разных эмоций. 7 октября Израиль ощутил себя жертвой. Для интеллигентных русских евреев эта эмоция была очень родной и близкой. Война в Украине исходила из других эмоций: Путин объяснял нападение тем, что нас недостаточно уважают. В народных массах вопрос «ты меня уважаешь?» звонко резонировал. Но интеллигенция, у которой с самоуважением получше, сочувствовать этим гопницким мотивам не могла. В Израиле эмоция большинства (нас бьют дикари) была ей понятнее. Как у приемного ребенка, у русских евреев была потребность испытывать лояльность к новой семье. Шок 7 октября очень сблизил их с остальными израильтянами, дав важный опыт единства.
В опыте с колышками Леон Фестингер обнаружил интересный эффект: когда эксперимент был объяснен участникам, они согласились, что общий результат верен. Однако каждый считал, что лично к нему это не относится. Потому что в оценке собственного поведения они исходили из интроспекции — исследования своих ощущений и мыслей. А анализируя действия других и не имея доступа к их ощущениям, они замечали манипуляцию. Американский психолог Эмили Пронин обнаружила, что большинство людей считают себя более устойчивыми к социальному конформизму, чем окружающие. Относительно других мы опираемся на их поведение, а относительно себя на интроспекцию.
Чтобы слегка испачкать свое пальто, скажу, что в Израиле я не жил, и как себя чувствуют люди внутри многолетней травмы, на самом деле, не знаю. И естественно, не считаю, что в этой истории надо винить одну сторону. С обеих сторон есть конкретные преступники, а все остальные просто в заложниках — у них и у когнитивного диссонанса.
Конкуренция за статус жертвы
В 2008 году интересная группа психологов — Арье Надлер, Нурит Шнабель (евреи), Самер Халаби (араб) и живший в Северной Ирландии афганец Маси Нур — описали явление «конкуренции за статус жертвы» (competitive victimhood). Они считают, что евреи и палестинцы, так же как участники многих других войн, втянуты в соревнование по виктимности, которое само по себе становится драйвером конфликта.
Исследователи пишут, что соперничающие группы конкурируют за статус жертвы точно так так же, как за другие ресурсы. Он дает обществу «моральную защиту» (то есть, как раз защиту самооценки), и право действовать в своих интересах, то есть власть. Чужая вина дает нам больше прав.
Competitive victimhood возникает даже в ситуациях, где, вроде бы, спорить не о чем. Например, хуту в Руанде, несмотря на чудовищный геноцид, конкурировали за статус жертвы с тутси, а Путин не устает повторять, что лишь защищается от НАТО.
Парадокс competitive victimhood — в том, что, хотя каждая группа, вроде бы, стремится к тому, чтобы враги признали их страдания, однако на деле соревнование исключает эту возможность. Признание страданий врагов ставит под сомнения ваши, поэтому эмпатия считается предательством.
Конечно, возникает вопрос: почему ресурс виктимности исчерпаем? По некой причине чем сильнее статус жертвы у одной стороны, тем меньше у другой. Но ведь в реальности все наоборот: чем больше страдает одна сторона конфликта, тем больше (а не меньше) обычно страдает и другая. Как взрослым людям удается верить, что конкуренция за статус жертвы — это «игра с нулевой суммой?»
Помните «дилемму заключенного»? Это классическая модель теории игр, объясняющая, что предавать выгодно, и что, поступая рационально, мы приходим в ад. В competitive victimhood соперники могут признать свою долю вины («сотрудничать») или отрицать ее («предать»). Если оба признают — возможно примирение, если оба отрицают — затяжной конфликт, всем плохо, но никто не проиграл. Но если один признает, а другой нет, то признавший берет на себя всю вину, а отрицающий оказывается оправдан. Израильтяне и палестинцы, запертые в одной тесной камере, играют в эту игру уже 80 лет.
Хороший плохой русский
В 60-х Пол Вацлавик ввел понятие «пунктуации последовательности событий». Он писал, что общение — это бесконечная цепочка, но каждый разрезает ее так, чтобы началом оказался поступок другого. Жена говорит «я пилю, потому что ты уходишь в себя», а муж — «я ухожу в себя, потому что ты пилишь». Ответственность не распределяется между обоими, а целиком приписывается тому, с чьего поступка начали отсчет. Эрик Берн тоже хорошо описал эти игры, в которых тяжесть того, что ты делаешь, лишь подтверждает твою правоту.
(Ведь тутси действительно угнетали хуту, а в картине мира Путина Запад постоянно пытался его наебать, а он лишь отвечает.)
Отказ признать свою вину помогает самосогласованности — соответствию между действиями и идеализированным представлением о себе. В экспериментах Окимото и Венцеля люди, которые отказывались извиниться, чувствовали себя лучше тех, кто извинялся. Отказ от извинений повышает у человека ощущение, субъектности и власти. Иначе говоря, эскалируя конфликт, мы повышаем свою самооценку. Кажется, всегда, когда мы занимаем принципиальную позицию, стоит спросить себя: не делаю ли я это просто ради эндорфинчиков?
Еще Фестингер писал, что люди оценивают себя не изолированно, а в сравнении с другими. Поэтому, обесценивая чужие страдания, можно поднимать самооценку так же эффективно, как демонстрируя свои.
Израильский психолог Герберт Келман писал, что идентичность израильтян и палестинцев строятся на отрицании идентичности друг друга (а признание базовых нарративов и потребностей другого ощущается как самоотрицание). Когда люди сталкиваются (например, в СМИ) с тем, что другая сторона отвергает их идентичность, они страдают, перестают думать (прямо IQ снижается) и активнее отстаивают свою версию событий.
Это работает и в ненависти к «хорошими русскими». Поскольку сейчас правила игры таковы, что украинец хорош именно по сравнению с русским, то, логично, что главной мишенью становится как раз «хороший русский» — сравнение с ним дает самый большой скачок самооценки.
К тому же начинается competitive victimhood. «Хороший русский» несравнимо хуже плохого, поскольку зарится на твой статус жертвы и моральный капитал. Его наличие подрывает цельность восприятия, размывает твой статус жертвы. Особенно он бесит именно тем, что его нет повода ненавидеть: «Вы во всем виноваты, а еще тут строите из себя невиновных».
Наконец, он лезет помогать, опять играя в «старшего брата». Поэтому простые украинцы за границей без труда принимают помощь русских волонтеров, а интеллигенция бесится.
Жертвы агрессии обычно испытывают чувство бессилия и утрату субъектности и достоинства, а агрессор теряет моральный облик. Поэтому для поддержания самооценки жертве нужно признание ее силы, а агрессору — признание его правоты. Мы видим, как эти потребности не дают закончить войну в Украине. Путину нужен Донбасс, «денацификация» и отмена санкций — символические, но создающие иллюзию его изначальной правоты. А украинцам нужно, чтобы он обломался.
Вина
Еще до войны меня зацепил репортаж Натальи Радуловой про то, как крымская общественность боролась с проектом памятника жертвам красного террора. После разгрома Врангеля большевики расстреляли в Крыму 15—20 тысяч белогвардейцев, и государство задумало поставить им памятник. Это вызвало ярость местных активистов: «Тьфу, может, они хотят, чтоб я еще поцеловался с ним? — ветеран Великой Отечественной, полковник Константин Кржеминский не скрывает раздражения. — Вот так и происходит героизация пособников нацистов. Ну ничего, первую попытку «белого реванша» в преддверии 100-летия Великой Октябрьской революции мы отбили, отстояли герб и флаг Севастополя. Отстоим и эту землю, не позволим установить здесь символ покаяния и пораженчества!»
Что двигало полковником? Вероятно, протест против внезапно свалившейся на него вины. Он жил в мире, где все было нормально, и вдруг оказывается, что русские тут расстреливали русских. Он такой истории не заказывал и предпочитает купить другую.
Журналист «Коммерсанта» Александр Черных общался с российской беженкой в Белгородской области. Она возмущалась украинцами:
— Когда видишь в ленте их публикации, просто не веришь, как нас теперь ненавидят. Как их против нас настроили.
— Может, они так ненавидят, потому что у них многие еще раньше беженцами стали?
Женщина упрямо поджимает губы и отвечает не сразу:
— Говорят, в одной банке красные муравьи и рыжие муравьи мирно живут. А если потрясти — они друг в друга вцепятся. Вот надо найти, кто эту банку трясет.
Она не может быть виноватой. Почему?
Социобиолог Боб Триверс рассказывал хороший пример:
«Однажды я слишком резко повернул руль, и моя годовалая дочка упала на заднем сиденьи и заплакала. Я услышал, как резко ругаю ее девятилетнюю сестру за то, что она ее не удержала — будто она должна знать, что я люблю проходить повороты на двух колесах. Сама резкость моего голоса служила сигналом, что тут что-то не так. Конечно, ответственность ребенка составляла максимум 10 процентов, остальные 90 лежали на мне. Но поскольку я отрицал свою долю, ей пришлось претерпеть десятикратное увеличение своей. Как будто существует какое-то «уравнение ответственности», в котором уменьшение одной доли обязательно должно сопровождаться увеличением другой». Может быть, дело в иллюзии справедливого мира, в котором за все полагаются вознаграждения и наказания?
В 1966 году Мелвил Лернер провел классический эксперимент, показавший, что люди оправдывают несправедливость ради сохранения веры в справедливость. 75 студенток, пришедших на эксперимент «о влиянии стресса на восприятие», в комнате ожидания знакомились с девушкой их возраста — якобы студенткой, которая записалась на другой эксперимент. Пришедшая в зал «доктор Стюарт» сообщила, что другой эксперимент отменился, сегодня проводятся только опыты с ударами тока. Девушка сначала отказывалась, но в итоге «доктор Стюарт» уговаривала ее и уводила.
Вторым вариантом была инсценировка, отличавшаяся одной деталью. Уговаривая девушку, «доктор Стюарт» просила ее согласиться ради студенток-наблюдательниц: объясняла, что они не получат зачет, но решать, конечно, ей самой. В итоге девушка соглашалась «раз это так нужно». Психологи подтвердили, что актриса играла очень убедительно и производила впечатление человека, действующего из альтруизма.
После чего студентки десять минут смотрели по телевизору, как девушку «бьют током» за ошибки в запоминании бессмысленных слогов, а она вскрикивает и страдает. Затем их просили оценить, как к ней относятся. Причем одной части группы сообщали, что они могут проголосовать за денежное вознаграждение для «испытуемой», а другим такой возможности не предлагали. Результат был столь ярким, что поразил самого Лернера. Если наблюдатели не могли никак компенсировать страдания «жертвы», они оценивали ее как гораздо менее приятную, чем, когда могли ей помочь. Причем сильнее всего неприятие и обесценивание были в группе, где студентки думали, что жертва пострадала ради них.
Обдумывая эти результаты, Лернер открыл одно из самых базовых когнитивных искажений, которое назвал «верой в справедливый мир». Люди, — писал он, — выстраивают свои представления так, чтобы сохранить веру, что каждый заслуживает то, что получает».
После эксперимента Лернер попросил студенток оценить его (не раскрывая, что это инсценировка). Две трети оценили эксперимент как интересный. А треть написала, что эксперимент жестокий, — и именно эта треть меньше всего обесценивала жертву. Лернер предположил: готовые осудить систему, признать, что мир несправедлив и невинные страдают, не нуждаются в обвинении жертвы. Примерно эту пропорцию мы видим и в России.
Самоидентификационные максимы типа «мы никогда ни на кого не нападали» закладываются в детстве — примерно тогда, когда страшно думать про космос, ядерную войну и смерть. Это что-то про базовое чувство безопасности: ребенку надо знать, что родители добрые, и вообще, что мы хорошие. Чем опаснее ситуация, тем эти максимы актуальнее. Переживание стыда неразрывно связано с механизмами отрицания. Предъявляя все новые доказательства вины людям, которые не могут ничего поменять, мы только их и запускаем. Как сказал в интервью «Медузе» Григорий Юдин: «Вы имеете дело с людьми, которые убеждены в собственном бессилии, напуганы, а вы хотите еще и добавить им два килограмма вины».
Бродя по ссылкам, я наткнулся на обзор, в котором — на примере множества кейсов — каталогизируются способы самооправдания, к которым прибегают осужденные преступники. Это впечатляющее полотно, на котором каждый найдет себя. Бандура в своей теории «морального очуждения» показывал, как психика используетГрустный пример борьбы с когнитивным диссонансом наблюдался у мужчин, приговоренных к пожизненному заключению за особо жестокое супружеское убийство. Мало кто из них признавал, что их поступок был ошибкой. Чаще заключенные агрессивно его защищали: «Я бы сделал это снова через секунду, она получила, что заслужила». Именно невозможность исправить содеянное заставляла их искать в нем смысл — снова и снова мучая себя воспоминаниями. эти способы.
Но откуда непереносимость вины у людей, которые ничего страшного не сделали? Почему она вызывает столь мощный диссонанс? Откуда этот страх, что ты не хорош, а плох? Может, в глубине души человек считает себя виновным во всем, и признание любой вины открывает дверь слишком большой вине? Кажется, что если тебя заставят признать что-то одно, то ты вообще лишишься права быть?
Израильтяне живут в мире, где по улице бегают ебнутые арабы с ножами, и хуй знает почему хотят зарезать мирных людей. А палестинцы живут в мире, где Израиль ни с того ни с сего начал их убивать. А русские — в мире, где «хохлы» хуй знает зачем бомбят Белгород. Все это нужно людям, чтобы в этой тяжелой ситуации сохранить более-менее нормальный мир вокруг себя. Потому что чужая правда автоматически делает их во всем виноватыми и лишает права жить. Русские, украинцы, евреи, грузины — всем кажется, что, если признал вину — значит должен отказаться от своих потребностей, своей правды, которую можешь защитить только ты. Человек предпочтет играть в кошки-мышки с чувством вины, только бы не остаться совсем одному там, где «только звезды ледяные».
Самооценка
Мой друг Костя, живущий в Черногории, рассказывает, что местные мужики, услышав, что он русский, постоянно начинают хлопать его по плечу: «Россия — да! Путин молодец!» Костя обнаружил, что ответы типа «Путин сука, я его ненавижу» не производят на собеседников ровно никакого впечатления: «Да-да, Путин молодец! — отвечают они, — Россия братья!» Он понял, что сербы будут любить Путина, что бы ни говорилось, — просто потому, что он «унизил Америку», которая унизила их. Путин защищает их самооценку, а значит, что они всегда выберут его.
Когда Трамп пытается давить на Зеленского, большинство моих знакомых говорят: «Вот гад!» Я удивляюсь, мне кажется, что чем быстрее все это кончится, тем лучше. Но для них, если Путин выиграет, значит за наши унижения никто не отомстит. А урон нашему достоинству гораздо страшнее, чем угроза мировой войны. (Думаю, что с этим связано и возмущение попытками Дмитрия Муратова организовать обмен политзеков на санкции.)
Клод Стил предположил, что причина когнитивного диссонанса — не в самой разнице между действиями и убеждениями, а в деградации нашей самооценки.
Индейцы не попадут в ад
Почему нам так важна самооценка? Эксперименты показывают, что все здоровые люди переоценивают степень своего контроля над обстоятельствами и все считают, что в их жизни больше осмысленного опыта, чем у остальных. Кажется, единственные, кто смотрит на себя объективно, без нереалистичного оптимизма, — это люди в клинической депрессии. Их самооценка больше совпадает с оценками нейтральных наблюдателей, есть даже термин «депрессивный реализм». Жаль, что он несовместим с нормальным самочувствием.
Почему непереносимо быть плохим? Кажется, первой, кто всерьез задумался об этом, была ученица Фрейда Мелани Кляйн. Насколько я понял, она различала два состояния психики. В инфантильном, «параноидно-шизоидном» состоянии мир расщеплен на хорошее и плохое — младенец переживает мир полярно, крошка-сын гораздо лучше папы знает, что такое хорошо и плохо. Собственный гнев и агрессия ощущаются им смертельно опасными: если зло останется внутри, то уничтожит там все хорошее. «Быть плохим» переживается не как оценка, а как угроза внутреннего распада. Поэтому все плохое проецируется вовне: если что-то плохо, виноват другой.
Это, кстати, перекликается с тем, что антрополог Эдуардо Кон писал про то, как индейцы-руна, ставили в тупик испанских миссионеров. Руна без возражений принимали историю Иисуса, Девы Марии и т. д., но выбешивали монахов, поскольку наотрез отказывались от идеи, что могут попасть в ад: «Их ничем не переубедить. Они говорят, что они все святые; что никто из них не попадет в ад, и все они окажутся на небесах, где их ждут родственники — такие же святые, как и они». Сам по себе ад сомнений у руна не вызывал, туда, конечно, могли попасть белые или негры, но не они сами. Кон пишет, что даже если чья-нибудь глупая ошибка стоила ему жизни, индейцы никогда не винят самого человека, объясняя это другими причинами. «Хуанику поочередно винил то шамана-конкурента, с которым он постоянно враждовал, то, в более обыденном смысле, своих собак, которые привели его к зверю. Самого Хуанику не винили ни другие, ни он сам. Хуанику как «я» никогда не причинит себе вреда — это могут сделать лишь другие». В этом, полностью невинном состоянии, кажется, живет половина населения России.
Как-то я летел в Берлин с двумя симпатичными украинскими дядьками. Один занимался перевозками, другой — монтажом дверей и окон. Они хором костерили немецкое социальное, блядь, государство, налоги эти ебаные, которые нужны только, чтобы арабов кормить. Я восхитился их незамутненности — пособия для миллиона украинских беженцев они не заметили. Я видел, что мужики используют разум по его прямому назначению — чтобы выгородить себя, а виноватым назначить другого.
Как писала Кляйн, в «депрессивном», взрослом состоянии человек способен видеть себя и других одновременно хорошими и плохими, выносить вину — если у него есть «надежный внутренний хороший объект», уверенность, что хорошее внутри переживет собственную агрессию.
В начале 70-х антрополог Эрнест Беккер предположил, что самооценка нужна для совладания со смертностью. Он считал, что мы — единственные животные, осознающие свою смертность, при этом наш мозг просто к этому не адаптирован. А позитивный образ себя — это наркотик, позволяющий купировать ужас перед смертью, и его уровень в крови надо постоянно поддерживать. Похоже, что когнитивный диссонанс почему-то выпускает некий экзистенциальный страх, — и психика тут же бросается заделывать брешь. Мы судорожно ищем новые подтверждения своей «хорошести», например, выдумываем более достойные мотивы принятых решений.
В стрессовых ситуациях, требующих большой когнитивной нагрузки, нам почти инстинктивно нужно чем-то себя утешать. И чем сильнее проблема, тем лучше нам надо о себе думать, чтобы ее пережить.
Пугающая ситуация запускает в человеке два процесса: оценку угрозы и оценку самоэффективности (возможности решить проблему). Если человек понимает, что можно сделать, он, скорее всего, это и сделает (например, постарается компенсировать страдания жертвы). Но если доступных мер нет, психика будет искать другие выходы. Чем слабее самоэффективность, тем сильнее будет защитный механизм. В опасной ситуации уязвимые люди вынуждены поддерживать самооценку, опираясь на внешние силы, примыкая к большинству, нации и государству. В результате чем хуже человеку, тем больше ему все нравится.
Теория оправдания системы
В 2003 нью-йоркский психолог Джон Джост заметил, что бедные черные с Юга чаще, чем богатые белые с Севера, верят в «американскую мечту», признают справедливость экономического неравенства и доверяют правительству. Причем, чем сильнее человек верит в меритократию, тем больше он доволен своим плачевным положением. Джост разработал «Теорию оправдания системы», говорящую, что люди, больше других страдающие от положения дел, меньше всех склонны его оспаривать.
Common sense
Год назад у нас случился нервный разговор с моей киевской подругой Олей. Она обиделась за то, что в моем репортаже Украина выглядит слабее, чем она есть. Оля человек очень умный, и всегда критично смотрела на ситуацию, но когда ее мужа Сашу поймало ТЦК, вдруг стала гораздо патриотичней. Она писала, что я так ничего и не понял:
«Ты продемонстрировал фундаментальное непонимание всего, когда опубликовал ту статью в момент «встречи в овальном кабинете», когда Украину и так максимально нагнули. Нафиг такая журналистика, если она не передает сути процессов? Разве суть не важнее зарисовки с натуры?
Все устали дико, но ни на секунду нельзя дать слабину. А у тебя выходит, что вроде как можно одуматься, одернуть Зеленского и перестать воевать. Это ключ к твоей позиции: разочарование, неверие в субъективность и коллективный проект. Уход в гипертрофированный индивидуализм. Я знаю и ни секунды не сомневаюсь, что Россия падет. Рано или поздно.
Ты все это иначе воспринимаешь, когда в это буквально кровно ввязан. Самоощущение такое, что все, ты в этой игре, и нельзя сделать шагу назад. И ты сознательно жертвуешь всеми своими планами на жизнь — музыка, семья — и вкладываешься в победу. Или эмиграция, или вовлеченность в войну.
Я приняла этот проект, проект Украина, как свою субъективную истину. Когда мобилизовали Сашу и стали хуярить Киев, а завершение боевых действий кажется все более далеким, эта вовлеченность усилилась. Только так, я считаю, можно выжить в этом дурдоме. И только так это имеет смысл.
У нас, людей вовлеченных в войну, совершенно другие основы и критерии — вера. Твой плюрализм только раздражает, потому что у нас нет выбора, мы видим, войну можно закончить только военным разгромом рашки. Что бы ты ни писал, изнутри это видится именно так, это стало common sense. Ни разу не слышала от украинцев упреков к Зеленскому что он несговорчивый, есть такой консенсус: он делает все возможное, проблемы создают Путин и Трамп (это не мешает критиковать Зе во всех остальных вопросах). Переговоров все хотят как утопической мечты, но Россия ведет себя таким образом, что никто не верит в их успех.
Язык, церковь — ты предлагаешь на это согласиться? Это такой же абсурд как отдача территорий. Никто не верит, что Россия ограничится уступками по символическим вопросам, и потому эти темы особо не подымаются дабы не раскачивать общество. Общество понимает, что Россия ведет войну на уничтожение укр идентичности. Соответственно, видишь, такой выбор недопустим, может он только кажется символическим. Но слава богу это особо и не обсуждается. Абсолютно нет ни времени, ни сил, на плюрализм мнений.
Выхода нет другого. РФ раз за разом предлагает капитуляцию Украины. Потому что условие выйти из Донбаса — это капитуляция. Это не я придумала, это очевидно. Я вот недоумеваю: ты что реально думаешь меня переубедить? Ты со мной споришь, что-то доказываешь. Я считаю, ты должен быть благодарен, что я пытаюсь тебе что-то донести, а не заблокировала, как было бы намного полезнее для моей психики».
Я и правда был благодарен, что Оля объяснила, как все ощущается изнутри. Патриотические установки, раньше бывшие для нее внешними, стали ощущаться собственными. Саше пришлось идти на фронт, и он должен был понимать, зачем он это делает. Это давало ощущение добровольности выбора. И Оле, чтобы его поддерживать и находиться в общем поле, надо было освоить это понимание. Чем тяжелее становилась ситуация, тем неуместнее ощущался индивидуализм.
Почему, чем тяжелее, тем больше конформизма?
В 1996 Роберт Бэрон провел такой эксперимент: людям очень быстро показывали слайды с изображением «преступника», а затем — с четырьмя мужчинами, один из которых был тем преступником. В группе испытуемых был один реальный участник и трое подставных лиц. Подставные отвечали первыми, и все давали один и тот же неправильный ответ. При этом половине настоящих испытуемых было сказано, что они участвуют в создании реального теста на способность опознания, который будет использован полицией. А другой половине — что это просто эксперимент. Оказалось, что в условиях низкой важности неправильный ответ большинства повторяют 35% людей, а в условиях высокой — 51%. Чем стремнее ситуация, тем нужнее common sense.
Катя писала мне примерно то же, что Оля: «Можно ли дипломатически договориться с ХАМАС? = Можно ли договориться с Путиным? Будет ли после этого мир? Перестанут ли гибнуть люди с обеих сторон? — Точно нет, ХАМАС в этом не заинтересован. ХАМАС надо уничтожить, договориться с ними можно, но совершенно бессмысленно».
В тот момент шли споры про сделку о прекращении огня, русскоязычная общественность была в ярости. Но Трамп продавил, вскоре договор подписали. Я спросил друга, продолжаются ли споры. «Да нет, все как-то забыли, про другое говорят».
Символическая победа
Несколько месяцев назад ко мне пришел один друг, и мы стали спорить о политике. Паша говорил, война Европы с Россией все равно неизбежна, так что надо давить на Путина посильнее. Когда я спросил, не боится ли он ядерной войны, Паша сказал: «Да он зассыт». Вскоре я говорил с другим другом, имеющим некое представление о том, что думают в Кремле. Он сказал, что среди силовиков тоже есть общее мнение, что война все равно будет, и Европа зассыт. Мне расчет на то, что противник зассыт, кажется безумным, но может, все реально строится на нем? Естественно, такой войны все боятся, и пытаются справиться с этим страхом, усиливая опасное поведение.
И Россия, и Европа научились видеть друг в друге самые плохие черты — и действовать в ответ, тем самым активируя именно это поведение. Европа описывает Россию как безумного хищника, а Россия Европу — как лживых лицемеров. Каждый хочет вывести другого на чистую воду — и запускает самосбывающееся пророчество. Точно как писал Пол Вацлавик: пунктуация последовательности событий не только описывает, но и создает реальность. Если я считаю, что ты меня отвергаешь, то веду себя холодно, тем самым вызывая отвержение — убеждаясьКелли и Стахельски в 1970 сделали красивое исследование «дилеммы заключенного», показывающее, как люди, склонные к соперничеству, своим поведением вынуждают партнеров тоже переходить к соперничеству, а потом делают вывод, что все люди соперничают. Ожидание, что противник не пойдёт на сотрудничество, неминуемо подтверждает само себя. в верности собственной пунктуации. То, что через четыре года войны люди готовы повышать ставки, вероятно, означает, что мы не наигрались.
Интересно, что во время войны стороны играют одновременно в две игры — с ровно противоположными правилами. В одной прав тот, кто победил — смысл победы не столько в захвате территории или власти, а прежде всего в доказательстве своей правоты. Кому улыбнулась удача — тот значит и прав. В другой игре, наоборот, прав тот, кто больше пострадал. Можно сказать, что первая игра идет по языческим правилам, вторая — по христианским, но они бесконфликтно сосуществуют.
Но потери и приобретения, которые стороны получили в ходе войны, находятся на одной линейке лишь в нашем воображении. На самом деле, Россия не получила никакой пользы, убив сотни тысяч украинских мужчин и разрушив экономику (как и наоборот). При этом Россия захватила территории, Украина завоевала независимость, обе стороны, кажется, сильно повысили геополитический вес. Россия не смогла подчинить Украину, НАТО отказалось от расширения и трещит по швам. Короче, мир как-то изменился, но кто победилЕще в 1960 году будущий нобелевский лауреат Томас Шеллинг показал, что в реальных конфликтах «победа» одной стороны не равна «поражению» другой, а восприятие войны как игры с нулевой суммой — ошибка, мешающая найти выход.?
Мне кажется, что война сейчас идет не за какую-то осязаемую победу, а за символическое поражение врага. Никто не ответит, что такого волшебного в Краматорске и Славянске, что ради них нужно всем убиться?
Общественность оценивает войну в основном по бомбежкам городов и жертвам среди мирного населения. Бомбежки эти ужасны, за время войны погибло более 20 тысяч гражданских. Но это просто ничто по сравнению с тем, что происходит на фронте. Независимых репортеров там крайне мало, поэтому люди плохо понимают, что там творится. Дональд Туск недавно проговорился, что Украина теряет в месяц 27 тысяч солдат, а журналист Юрий Бутусов ответил, что эта оценка завышена втрое. Соотношение раненых и убитых сейчас 2 к 1 — значит, в месяц на фронте гибнет от 3 до 9 тысяч украинских военных. Если верить слитым хакерами данным Росстата, Россия теряет около 18 тысяч убитыми. То есть за 11% Донбасса, то есть Славянск и Краматорск, этот клочок степи с десятком разрушенных заводов и тысячью пустых хрущоб, каждый месяц умирает минимум 20 тысяч человек. У них есть мамы, дети, каждого из них кто-то очень любит.
Но на самом деле они умирают не за землю. Хотя стороны против друг друга, в отношении правил игры они единодушны: мир на условиях противника — это капитуляция. И Путину, и Зеленскому (или Европе) нужно, чтобы противник показал слабость. Вот ради этого символического результата люди и умирают, причем уже минимум три года, с провала контрнаступа. Хотя, по понятным причинам, символическая победа — это всегда замена реальной.
***
Какой вывод? Надеяться на человеческую адекватность во время войны бессмысленно. Чем сильнее стресс, тем парадоксальнее будут реакции. Идея, что, дестабилизируя ситуацию в России, можно разрушить режим, напоминает попытки родителей успокоить ребенка при помощи крика. Добиться чего-то разумного, подливая керосин, невозможно. Единственное, что может помочь, — это деэскалация.
При участии Сергея Бондаренко
