«Сто вкладок в браузере - это еще не СДВГ»
В последнее время мы все чаще видим посты в соцсетях, где взрослые люди — причем известные, успешные — признаются в том, что у них диагностировано некое нейроотличие, будь то СДВГ или РАС. Реакции это вызывает самые разные даже среди психологов и психиатров. Несколько лет назад то же происходило с расстройствами настроения — депрессией и тревожностью… Как вы к этому относитесь?
У меня здесь двойственное отношение, но в целом скорее положительное. Мне нравится, что психиатрический диагноз перестает быть чем-то, что человек обязан прятать до конца жизни. Когда успешный человек говорит, что у него СДВГ, депрессия или аутизм, это разрушает очень старую картинку психиатрического пациента как человека, который обязательно полностью выпадает из обычной жизни.
Проблема начинается в другом месте. Когда рассказ одного человека незаметно превращается в диагностический тест для нескольких миллионов подписчиков. Допустим, известный человек говорит: я всю жизнь опаздываю, у меня сто открытых вкладок в браузере, я забываю отвечать на сообщения — и вот у меня оказался СДВГ. А читатель смотрит и думает: у меня тоже сто вкладок, значит, у меня СДВГ. Но сто вкладок — это еще не СДВГ. Так же как любовь к порядку — не обсессивно-компульсивное расстройство (ОКР), нежелание идти на вечеринку — не аутизм, перепады настроения — не биполярное расстройство.
Мне кажется, соцсети очень хорошо научились показывать узнаваемость симптома, но гораздо хуже показывают диагностический порог. А это самое важное.
При этом я совершенно не считаю, что самодиагностика в интернете — всегда зло. Иногда человек двадцать лет думал, что он ленивый, глупый, странный, несобранный, а потом впервые увидел описание СДВГ или аутизма и подумал: подождите, а может быть, со мной происходит что-то другое? И пришел к специалисту. Отлично! Пусть ролик будет поводом задать вопрос. Просто этот ролик не должен становиться окончательным ответом.
Исследования социальных сетей показывают обе стороны процесса: они дают людям язык для описания собственного опыта и снижают стигму, но одновременно там очень много упрощенного и недостоверного психиатрического содержания. Особенно заметны в таком контенте СДВГ и аутизм.
Мы действительно становимся с каждым поколением все более уязвимыми в плане психического здоровья? Почему это происходит?
Я бы не отвечала ни да, ни нет, потому что под одним вопросом здесь спрятаны несколько разных процессов. Есть данные, что среди молодых людей действительно выросла распространенность некоторых психических проблем, особенно тревожных и депрессивных расстройств. В глобальных данных о бремени болезней среди людей 10–24 лет показатели психических расстройств с 1990 по 2021 год выросли, а особенно заметный скачок пришелся на период пандемии. Есть и исследования поколений, где более молодые группы в одном и том же возрасте сообщают о большем количестве проблем с психическим здоровьем. Поэтому сказать, что все объясняется только модой на диагнозы, нельзя.
Но нельзя из этого сделать вывод, что человеческий мозг с каждым поколением становится хуже. Мы одновременно лучше диагностируем, меньше стыдимся обращаться за помощью, расширили доступ к информации. Изменилась социальная среда: информационная нагрузка, экономическая неопределенность, социальные сети, пандемия, изменение структуры работы и общения. Все это может влиять на психическое состояние.
А для разных диагнозов ситуация вообще разная. Например, рост выявления аутизма совсем не означает, что произошла эпидемия аутизма. Большую роль играют изменение критериев, осведомленность, доступность диагностики и выявление тех групп, которых раньше часто пропускали.
Поэтому я бы сказала так: часть роста психических проблем, вероятно, реальна; часть роста диагнозов — это улучшение распознавания; часть — изменение диагностической культуры. И пропорции этих трех составляющих будут разными для депрессии, СДВГ, аутизма, тревожных расстройств и так далее.
Правда ли, что раньше некоторые группы пациентов с СДВГ или РАС чаще проходили под радарами? Например, женщины или, наоборот, мужчины?
Да. И здесь уже довольно много данных. Классическая картинка ребенка с СДВГ долгое время была примерно такой: мальчик, который бегает по классу, перебивает учителя и не может усидеть на месте. Девочка, которая тихо сидит у окна, ничего не слышит, забывает половину заданий, постоянно мечтает, делает уроки до двух часов ночи и компенсирует свои проблемы за счет тревоги и перфекционизма, значительно реже попадала к специалисту.
Это не значит, что у женщин бывает какой-то отдельный женский СДВГ. Но существуют различия в том, какие проявления заметнее окружающим, кого направляют на диагностику и чем симптомы могут маскироваться. У женщин СДВГ чаще поздно распознают и до этого могут лечить тревогу или депрессию.
С аутизмом похожая история. У девушек и женщин диагноз в среднем ставят позже. Они могут лучше копировать социальное поведение окружающих, заранее заучивать сценарии разговора, заставлять себя поддерживать зрительный контакт, очень тщательно анализировать социальные ситуации. Снаружи человек вроде бы справляется, а цена этой адаптации может быть огромной.
Но я бы не превращала это в новую крайность: женщина с тревогой и социальной усталостью не автоматически аутична. Просто раньше некоторые варианты проявления мы действительно замечали хуже.
А насколько здесь велика проблема гипердиагностики? И можно ли всерьез говорить о заговоре фармацевтических компаний, например?
Гипердиагностика существует. Но мне вообще не нравится, когда ее обсуждают так, как будто в мире есть одна большая ручка, которой психиатры одновременно завысили все диагнозы. Есть несколько разных проблем. Можно поставить неправильный диагноз конкретному человеку. Например, принять хроническое недосыпание и тревогу за СДВГ. Можно слишком низко поставить диагностический порог и начать медицинским языком описывать обычные человеческие особенности. А можно, наоборот, годами не замечать заболевание у человека, который действительно соответствует критериям. Причем все эти вещи могут происходить одновременно в одной стране.
С фарминдустрией тоже я бы не впадала ни в наивность, ни в конспирологию. Фармацевтические компании — это бизнес, и финансовые конфликты интересов в медицине существуют. Это не выдумка. Исследования конфликтов интересов у экспертов, работающих над диагностическими руководствами, действительно показывают финансовые связи части специалистов с индустрией. Это серьезный повод требовать прозрачности и внимательно относиться к качеству рекомендаций.
Но из факта существования коммерческих интересов не следует вывод, что СДВГ, депрессию или биполярное расстройство придумали, чтобы продавать таблетки. Это примерно как сказать: производители инсулина зарабатывают на диабете, следовательно, диабет выдуман производителями инсулина. Между коммерческим интересом и существованием заболевания просто нет такой логической связи.
Критиковать фарминдустрию нужно там, где для этого есть основания: качество исследований, сокрытие неблагоприятных результатов, конфликты интересов, агрессивное продвижение препаратов. Но это намного менее эффектная и намного более честная дискуссия, чем теория большого заговора.
В одном из постов про СДВГ (медиаменеджера Ильи Красильщика) я увидела такой тезис: «с одной стороны, проблема гипердиагностики реальна. С другой — СДВГ чудовищно недодиагностирован». Вы согласны с этим тезисом? Получается, люди, которым объективно полезна была бы диагностика и в перспективе лечение СДВГ, не обращаются за ними чаще всего?
Абсолютно. В этом нет логического противоречия. Представим город, где очень обеспеченный двадцатилетний человек может за неделю пройти поверхностную диагностику, состоящую практически из анкеты, и получить диагноз. А пятидесятилетняя женщина, которая с детства теряет документы, не может организовать работу, меняет профессии, живет в постоянном хаосе и всю жизнь считала себя ленивой, вообще не знает, что взрослый СДВГ существует. В первой группе возможна гипердиагностика. Во второй — недодиагностика. В среднем система может при этом все равно недовыявлять заболевание.
Поэтому я бы вообще сместила разговор с количества диагнозов на качество диагностики. Хорошая диагностика СДВГ — это не анкета из интернета и не вопрос вы часто отвлекаетесь?. Нужно понять, были ли симптомы еще в детстве, проявляются ли они в разных сферах жизни, насколько нарушают функционирование, нет ли другого объяснения: тревожного расстройства, депрессии, употребления веществ, хронического недосыпа, биполярного расстройства, соматического заболевания.
Знаю, что родителям детей с тяжелым РАС бывает тяжело видеть успешного человека, которому во взрослом возрасте поставили диагноз аутизма. Это может восприниматься как присвоение чужого тяжелого опыта. Что здесь важно понимать?
Я очень хорошо понимаю, откуда берется эта злость. Если ваш ребенок не говорит, не может самостоятельно одеться, требует постоянного присмотра, может причинять себе вред и, возможно, никогда не сможет жить независимо, а вы открываете соцсеть и читаете пост успешного человека о том, что его аутизм заключается, например, в нелюбви к шумным вечеринкам, это действительно может звучать почти издевательски. Но из этого не следует, что второй человек обязательно симулирует.
Проблема в том, что слово аутизм сейчас объединяет людей с совершенно разными профилями и потребностями. Причем спектр — это не линейка от немножко аутичного до очень аутичного. У одного человека может быть сохранный или высокий интеллект, развитая речь и одновременно огромные трудности с сенсорной нагрузкой, гибкостью, социальным взаимодействием и самостоятельной организацией жизни. У другого будут интеллектуальные нарушения, минимальная речь и необходимость круглосуточной помощи.
По американским данным наблюдения за детьми с аутизмом, значимая часть имеет сопутствующую интеллектуальную недостаточность. В то же время существует большая группа аутичных людей без интеллектуальных нарушений и отдельная группа людей с очень высокой потребностью в поддержке.
Мне кажется, здесь важно удерживать две мысли одновременно. Успешный человек с РАС не перестает иметь РАС только потому, что работает, зарабатывает деньги или создал семью. И одновременно его опыт не должен становиться универсальным лицом аутизма и вытеснять людей, которым требуется пожизненная интенсивная помощь.
Иногда борьба за дестигматизацию аутизма действительно так сильно сосредоточивается на успешных и хорошо говорящих людях, что семьи людей с тяжелыми нарушениями чувствуют себя просто вычеркнутыми. Их претензия заслуживает того, чтобы ее слышали.
В том, что мы все чаще слышим о РАС и СДВГ, играет ли роль некий соблазн считать себя жертвой расстройства? Есть ли некая притягательность у диагнозов?
Я бы очень осторожно использовала слово «жертва», потому что оно сразу задает немного презрительную интонацию: будто человек придумал болезнь, чтобы снять с себя ответственность.
Диагноз действительно может быть психологически привлекательным. Но часто совсем по другой причине. Представьте человека, который тридцать лет слышит: ты ленивый, несобранный, странный, слишком чувствительный, с тобой невозможно общаться. И вдруг появляется объяснение, которое говорит: возможно, дело не в том, что ты плохой человек. Конечно, это приносит огромное облегчение.
В исследованиях людей, получивших диагноз СДВГ уже во взрослом возрасте, участники действительно часто описывают переосмысление всей собственной биографии: появляется больше самосострадания и ощущение, что прошлые трудности наконец получили объяснение. Но одновременно возможны злость, горе и путаница с идентичностью. То есть диагноз может и освобождать, и дестабилизировать.
Опасность возникает, если диагноз из объяснения превращается в окончательное определение человека. Есть большая разница между «я понимаю, что из-за СДВГ мне нужна внешняя структура» и «я ничего не могу сделать, потому что у меня СДВГ». Первое расширяет возможности. Второе может начать их сужать.
Мне вообще нравится формулировка: хороший диагноз должен увеличивать количество вариантов действий, а не уменьшать их. Если после диагностики человек лучше понимает себя, получает лечение, перестает ненавидеть себя за реальные ограничения и учится с ними обходиться — замечательно. Если диагноз становится ответом буквально на любой вопрос о собственной жизни и запрещает человеку меняться — тогда он превращается из инструмента в клетку.
Можете описать два условных полюса РАС и СДВГ, чтобы была понятна ширина спектра?
Возьмем РАС. Один взрослый человек практически не использует речь для общения, имеет выраженное интеллектуальное снижение, не может самостоятельно планировать даже простые бытовые действия. Резкое изменение привычного маршрута может вызвать тяжелую дезорганизацию. Он очень чувствителен к звукам, может причинять себе вред во время перегрузки, ему нужна помощь с едой, гигиеной, безопасностью. Он тоже взрослый человек с аутизмом.
Другой человек закончил университет, работает программистом или врачом, прекрасно говорит. При этом с детства он буквально разбирает социальное взаимодействие как задачу: заранее придумывает фразы, не понимает намеков, очень устает от группового общения, тяжело переносит изменение планов, не может работать в помещении с определенным светом или шумом. Окружающие могут вообще не видеть проблему, потому что огромная часть его жизни построена вокруг компенсации.
Я не очень люблю слово «высокофункциональный» именно поэтому. Он часто выглядит функциональным для окружающих. А самому человеку нелегко.
С СДВГ тоже огромный разброс. У одного взрослого человека это могут быть постоянные увольнения, неоплаченные счета, долги, аварии, забытые документы, импульсивные решения, употребление веществ, разрушенные отношения. Он знает, что нужно сделать, но организовать последовательность действий практически не может.
А другой человек может быть очень успешен. У него пять календарей, три будильника, ассистент, дедлайны, которые он устанавливает раньше настоящих, и привычка делать трехдневный объем работы за ночь перед сроком. Снаружи мы видим успех. Но если убрать все подпорки, система рассыпается. И за этой компенсацией иногда стоят хронический недосып, тревога и колоссальное перенапряжение.
Успех не исключает расстройство. Но и огромная занятость, хаотичный график и любовь делать все в последний момент сами по себе не подтверждают СДВГ.
«Диагноз - не сертификат на право страдать»
Отличаются ли люди с психиатрическими диагнозами биохимически от здоровых? Почему мы не можем диагностировать депрессию, биполярное расстройство, аутизм или шизофрению по анализу крови?
Вот это, мне кажется, один из самых интересных вопросов современной психиатрии. Да, если взять большие группы людей, мы увидим биологические различия. Мы знаем про генетический вклад, особенности работы некоторых мозговых сетей, нейромедиаторных систем, иммунных процессов. Огромное количество таких различий воспроизводится на уровне групп.
Но диагноз нам нужно поставить не группе из десяти тысяч человек. Перед нами сидит один конкретный Петя. И здесь распределения очень сильно перекрываются. Можно представить два облака точек. В среднем они находятся немного в разных местах, но огромное количество точек перемешано. По одному показателю невозможно сказать, к какому облаку относится конкретный человек.
Есть вторая проблема: наши диагнозы очень неоднородны. Два человека с диагнозом депрессия могут иметь существенно разные наборы симптомов. Один не спит и худеет, другой спит по пятнадцать часов и набирает вес. Один заторможен, другой тревожно возбужден. Маловероятно, что за всеми этими состояниями будет стоять один-единственный показатель в крови.
И наоборот, одни и те же биологические механизмы могут частично встречаться при разных диагнозах. Генетические исследования показывают существенное пересечение рисков между несколькими психическими расстройствами. На сегодняшний день у большинства психиатрических диагнозов нет лабораторного биомаркера, который можно было бы использовать так, как мы используем глюкозу при диабете.
Это не значит, что психические расстройства не биологические или ненастоящие. Это значит, что мозг очень сложен, а наши нынешние диагностические категории пока в значительной степени описывают устойчивые сочетания симптомов, а не одну конкретную молекулярную поломку.
А вообще такие явления, как лень, невнимательность, замкнутость, не очень развитая эмпатия — они существуют просто как вариант нормы, как состояние, черты личности? Или теперь считается, что это всегда расстройство?
Конечно существуют. Большая часть признаков психических расстройств существует в обычной человеческой популяции. Все люди иногда невнимательны. Все прокрастинируют. Есть очень общительные люди и люди, которым хорошо в одиночестве. У нас разная потребность в порядке, разный уровень импульсивности, разная эмоциональная чувствительность.
Более того, лень вообще не медицинский термин. За словом лень могут скрываться совершенно разные вещи: человек не хочет делать бессмысленную для него работу; устал; боится неудачи; плохо спит; находится в депрессии; имеет СДВГ; или просто решил провести воскресенье на диване.
Психиатрия начинается не в точке, где у человека есть черта. Нам важны выраженность, устойчивость, контекст, возраст появления и последствия. Если человек иногда отвлекается — это человек. Если с детства он настолько не может удерживать внимание и организовывать действия, что из-за этого регулярно проваливается учеба, работа, финансовые обязательства и отношения, мы уже задаем вопрос об СДВГ.
Если человек не любит большие компании — это совершенно нормально. Если социальная коммуникация с детства качественно устроена иначе, есть другие признаки аутизма, ригидность, особенности интересов и сенсорики, и все это существенно влияет на жизнь — тогда мы рассматриваем РАС. Диагноз — это не название характера.
Часто ли психиатры вообще говорят пациентам — «нет у тебя никакой депрессии, тревоги, СДВГ, иди магний попей и на солнышке побольше гуляй»? Это могут быть только какие-то врачи «старой школы» или действительно самодиагностика «по рилсам» может сыграть злую шутку?Вообще, могу ли я испытывать серьезные трудности, ухудшение качества жизни, но быть объективно без диагноза?
Конечно. Я регулярно говорю человеку, что не вижу того диагноза, с которым он пришел. И это, кстати, одна из функций диагностики, о которой почему-то забывают. Работа психиатра состоит не в том, чтобы выбрать наиболее подходящий диагноз из списка пациента, а в том числе в том, чтобы сказать: нет, эта гипотеза не подтверждается.
Но я бы никогда не продолжала фразу словами «идите магний попейте». Есть принципиальная разница между «у вас нет СДВГ» и «у вас нет никаких проблем».
У человека может не быть психического расстройства и при этом ему может быть очень плохо. Он может переживать развод, горе, насилие, хроническое переутомление, конфликт на работе, недосыпать четыре часа в сутки, жить в среде, которая от него требует невозможного. Может иметь отдельные симптомы ниже диагностического порога. Может иметь соматическое заболевание. Диагноз не является сертификатом, подтверждающим право страдать.
Что касается самодиагностики по роликам — да, она может сыграть злую шутку. Потому что короткий ролик обычно показывает очень неспецифические признаки. Если написать признаки СДВГ: отвлекаетесь, откладываете дела, иногда теряете вещи, трудно заниматься скучным — себя узнает огромное количество здоровых людей. Но если человек приходит и говорит: «Я посмотрел ролики и подозреваю у себя СДВГ», моя реакция не «господи, еще один из TikTok». Это нормальная стартовая гипотеза. Дальше начинается диагностика.
Насколько правдиво обывательское представление, что получить диагноз и рецепт на таблетки — тупо проще, чем работать над собой, бороться с теми же ленью и невнимательностью посредством психотерапии, спорта, дисциплины?
Мне кажется, за этим представлением спрятана очень старая моральная идея: если проблема находится в психике, человек должен победить ее силой характера, а лекарство — как будто жульничество. Но почему-то никто не говорит человеку с мигренью: сначала попробуйте стать дисциплинированнее, и только если не получится, принимайте лечение.
Психотерапия, сон, физическая активность, среда, навыки организации жизни действительно важны. Но лекарство не обязательно является альтернативой работе над собой. Иногда оно просто делает эту работу возможной.
Человеку в тяжелой депрессии можно сколько угодно объяснять пользу спорта, но если он час лежит в кровати перед тем, как сходить в душ, проблема не в недостатке знаний о пользе физкультуры.
Что надо знать в целом об антидепрессантах, транквилизаторах? А о медикаментах от СДВГ? Например, я знаю, что в России мировые препараты первой линии запрещены.
С антидепрессантами много мифологии. Они не создают искусственное счастье и не меняют человеку личность. При депрессии они в среднем эффективнее плацебо, но эффект не одинаков у всех, препараты имеют побочные эффекты, а после длительного приема их обычно нужно отменять постепенно, потому что возможны симптомы отмены. При менее тяжелой депрессии современные рекомендации вообще не требуют автоматически начинать именно с лекарства: выбор зависит от тяжести, предпочтений и клинической ситуации.
Транквилизаторы, если мы говорим о бензодиазепинах, — совершенно другая история. Они могут очень быстро уменьшать тревогу, но при регулярном длительном употреблении формируется физическая зависимость, поэтому они не считаются обычным долгосрочным лечением тревожного расстройства. Их нельзя бездумно назначать месяцами, но и нельзя резко отменять у человека, который уже долго их принимает: отмена должна быть постепенной.
С СДВГ фармакотерапия имеет хорошую доказательную базу. Для взрослых международные руководства в качестве первой линии обычно рассматривают стимуляторы, есть и нестимулирующие варианты, например, атомоксетин. И здесь в России действительно есть существенная проблема доступности лечения: основные стимуляторы первой линии недоступны. Но говорить, что абсолютно все лекарства от СДВГ в России запрещены, все-таки неверно: существуют нестимулирующие варианты. Просто терапевтические возможности значительно у́же.
И наконец, таблетка от СДВГ тоже не обучает человека оплачивать счета и вести календарь. Она может существенно облегчить удержание внимания и контроль поведения. А дальше человек все равно строит свою жизнь сам.
Что отвечать людям, которые обесценивают чужие диагнозы? Может ли обесценивание иногда быть полезным и заземляющим?
Я бы разделяла обесценивание и проверку реальностью. Это совершенно не одно и то же. Фраза «да нет у тебя никакой депрессии, соберись» — это обесценивание. А фраза «я вижу, что тебе сейчас очень плохо, но из этого еще нельзя сделать вывод, что у тебя депрессия» — это вполне нормальная проверка реальностью. Можно не соглашаться с диагнозом и при этом не отрицать страдание человека. Мне кажется, это вообще очень полезная конструкция для родственников: я не знаю, какой у тебя диагноз, но я верю, что тебе тяжело.
Парадоксально, но и безусловное подтверждение каждой самодиагностики тоже не всегда является поддержкой. Если человек говорит: я точно аутист, потому что не люблю смотреть людям в глаза, близкий человек не обязан отвечать да, конечно, это точно аутизм. Он может сказать: возможно, стоит это проверить. Заземление — это расширение картины реальности. Обесценивание — ее сужение. И превращать унижение человека в лечебный инструмент я бы точно не стала.
«Слово “нарцисс” не означает мужчину, который плохо со мной поступил»
Не замечаете ли вы тенденции, что в последнее время термины из психиатрии становятся удобными, но очень примитивными ярлычками для поведения окружающих? Если да, какие бы вы здесь назвали примеры?
Да, совершенно точно. У нас сейчас произошла забавная вещь: с одной стороны, язык психологии и психиатрии стал гораздо доступнее. Это хорошо. С другой — терминология иногда превращается в очень сложный способ назвать то, для чего раньше существовало простое бытовое слово. Человек соврал — газлайтер. Вел себя эгоистично — нарцисс. Не хочет обсуждать отношения — избегающий тип привязанности. Очень любит порядок — ОКР. Поменялось настроение — биполярка. Неприятный и жестокий — психопат. Плохо считывает намеки — аутист.
Самое интересное, что медицинское слово здесь часто вообще ничего не добавляет. Более того, оно позволяет не обсуждать конкретное поведение. Мне гораздо полезнее знать, что человек, например, несколько раз обещал одно и сделал другое, чем знать, что его бывшая девушка считает его нарциссом. Конкретное поведение можно обсуждать. Ярлык создает иллюзию, что мы уже все поняли.
Меня, вот, например, ужасно раздражает поиск нарциссов. Знаю мужчин, совсем не нарциссов ни по каким критериям, которые пострадали от этого. Как специалисты к этому относятся?
Меня это тоже профессионально раздражает, потому что особенно с нарциссизмом диагноз в популярной культуре практически превратился в ругательство.
Нарциссическое расстройство личности — реальный психиатрический диагноз. Но оно не означает мужчину, который плохо со мной поступил. Человек может быть эгоистичным, самовлюбленным, изменять, манипулировать, быть эмоционально незрелым или просто неприятным — и не иметь нарциссического расстройства личности. Причем когда мы любого плохого партнера называем нарциссом, мы парадоксальным образом усиливаем стигму людей, у которых этот диагноз действительно есть.
Что тогда корректно понимать под нарциссизмом, психопатией, избегающей привязанностью?
Нарциссические черты есть у огромного количества здоровых людей. Нам всем в какой-то степени важно признание, всем бывает приятно чувствовать себя особенными, все иногда ставят собственные интересы выше чужих. Нарциссическое расстройство личности — это уже устойчивый, пронизывающий разные сферы жизни паттерн, связанный с нарушениями саморегуляции и межличностного функционирования. Это не одна неприятная черта.
Психопатия — еще более показательный пример того, как научное слово живет совершенно другой жизнью в быту. В современных психиатрических классификациях психопатия не является отдельным самостоятельным диагнозом. Это исследовательская и особенно судебно-психологическая конструкция с определенным набором личностных и поведенческих характеристик.
А привязанность вообще находится в другой области. Избегающий тип — это вообще не психиатрический диагноз. Высокое избегание в привязанности означает тенденцию испытывать дискомфорт от зависимости и эмоциональной уязвимости, сильнее полагаться на себя и меньше искать поддержки в близких отношениях. Это не болезнь и не объяснение любого плохого поведения.
Современные модели привязанности часто лучше описывают не жесткие типы людей, а измерения — например, насколько человеку свойственны тревога в отношениях и избегание близости. Человек может иметь более выраженное избегание и при этом не быть существом, которое обречено всю жизнь сбегать от партнеров.
И еще мне очень не нравится, когда теория привязанности используется как индульгенция. «Он не отвечает мне третий день, потому что у него избегающая привязанность». Может быть. А может быть, он просто не хочет отвечать вам третий день. Для ваших дальнейших решений второй факт гораздо важнее предполагаемой психологической конструкции.
Мне кажется, здесь есть очень простой принцип: чем сложнее психологический термин, тем меньше он должен использоваться вместо описания конкретного поступка.
Есть ли гендерные составляющие в популяризации информации о психологии и психиатрии? Например, меня не так давно поразило, что в «инфопузыри» многих мужчин вообще почти никогда не попадала информация об очень распространенных психических расстройствах, связанных с материнством и родами. И если смотреть на русскоязычные обсуждения дела американской детоубийцы Линдси Клэнси — в гендерном плане там бездна между двумя лагерями. С чем это связано?
Конечно, информационные пространства во многом гендерно разделены. Женщина, которая планирует беременность, скорее попадет в информационную среду, где обсуждаются роды, грудное вскармливание, послеродовая депрессия, восстановление после родов. Мужчина того же возраста может вообще никогда с этим содержанием не столкнуться. Алгоритмы социальных сетей только усиливают такое разделение: мы все постепенно оказываемся в очень разных информационных мирах.
Есть и более фундаментальная вещь. Мужчины в среднем реже обращаются за психологической и психиатрической помощью, а традиционные представления о мужественности связаны с большей стигмой обращения за такой помощью и более негативным отношением к ней.
Перинатальная психиатрия вообще хороший пример того, как заболевание может быть социально невидимым за ролью. После рождения ребенка окружающие видят мать. А нам нужно еще продолжать видеть пациента.
И когда возникает история вроде дела Линдси Клэнси, эта нехватка общего знания становится особенно заметна. Один лагерь говорит: она мать, нормальная мать не способна это сделать, следовательно, это чудовище. Второй — у нее было психическое расстройство, следовательно, она ни за что не отвечала. Но психиатрия так не работает. Сам диагноз не доказывает ни невиновность, ни неспособность понимать свои действия. И наоборот, внешне организованное поведение не исключает психоза. О конкретном человеке мы вообще не можем делать профессиональный вывод по газетным статьям. Здесь гораздо полезнее объяснить обществу, что такое послеродовой психоз, чем пытаться дистанционно решить конкретное судебное дело.
Кстати, на YouTube в последнее время популярный жанр — «психологический разбор» какого-нибудь политика или селебрити. Часто речь идет о персонажах, которые тому или иному лагерю или блогеру не нравятся, поэтому на них клеятся ярлыки — психопат, нарцисс, РАС и т.д. Что вы об этом думаете?
Я понимаю, почему это работает как развлекательный жанр. Как профессиональная диагностика — это плохая практика. Мы не диагностируем человека по интервью, фотографиям, публичным выступлениям и рассказам бывших партнеров.
В американской психиатрической этике на этот счет существует отдельное правило Голдуотера: психиатр может рассказывать обществу о психических расстройствах вообще, но не должен давать профессиональное заключение о конкретном публичном человеке, которого не обследовал и от которого не имеет разрешения на такую оценку.
Но даже если вынести этический кодекс за скобки, есть простая клиническая проблема: нам недоступны ключевые данные. Мы не знаем историю развития человека. Не знаем, как он ведет себя в непубличной обстановке. Не знаем о заболеваниях, лекарствах, употреблении веществ. Не можем проверить альтернативные объяснения.
И главное — зачем вообще нужен диагноз, если речь идет о поведении публичного человека? Если политик лжет — можно обсуждать ложь. Если знаменитость унижает сотрудников — можно обсуждать унижение сотрудников. Если человек нарушил закон — можно обсуждать нарушение закона. Добавление слова «психопат» зачастую не объясняет поведение, а просто делает оскорбление научно выглядящим.
Почему нам так нравится патологизировать поведение людей, которые нам несимпатичны? Это же другой механизм, чем нам желание получить объяснение своим проблемам в виде диагноза?
Мне кажется, да, хотя процессы могут пересекаться. Когда я получаю диагноз для себя, он может снижать неопределенность и чувство вины: оказывается, я не просто всю жизнь какой-то неправильный, у моих трудностей есть объяснение. Когда я диагностирую другого, происходит почти обратное. Я превращаю сложного человека в понятный объект.
Если сказать: мой партнер иногда заботливый, иногда очень эгоистичный, я не понимаю, любит он меня или нет, мне больно и я не знаю, что делать — это ужасно сложная ситуация. А если сказать «он нарцисс», возникает ощущение завершенности. Все понятно. Появилась причина, прогноз и даже сценарий поведения. Человеческий мозг вообще любит устойчивые объяснения.
Есть и моральная функция. Психиатрический ярлык позволяет как будто перенести неприятное поведение из категории «он сделал плохую вещь» в категорию «он такой человек». И это опасный переход. Во-первых, мы начинаем думать, что диагноз описывает сущность человека. Во-вторых, психиатрические диагнозы снова превращаются в моральные оскорбления, только теперь под языком принятия психического здоровья.
Нет ли здесь противоречия: общество становится более толерантным, но как будто одновременно дает людям меньше права просто быть другими? Не психопатом, не нарциссом, а другим.
Мне кажется, это очень точное наблюдение. Мы действительно научились лучше говорить: у людей разные мозги, разные характеры, разные способы строить отношения. А потом иногда берем все это разнообразие и раскладываем по коробочкам. Получается странная толерантность, при которой каждому разрешено быть любым, но желательно сначала назвать клинический термин, объясняющий, почему он такой. Мне кажется, зрелая психологическая культура должна выдерживать больше неопределенности. Иногда человек замкнутый просто потому, что он замкнутый. Иногда отношения не получились не потому, что один тревожный, а второй избегающий, а потому что два человека оказались плохо совместимы. Иногда человек ведет себя плохо не из-за расстройства личности. Он просто сделал плохой выбор.
И это, кстати, не уменьшает значения психиатрии. Наоборот, чем меньше мы используем диагноз как метафору для всего на свете, тем больше он значит там, где действительно нужен.
Как нам всем быть с тем, что то, что раньше считалось вариантом нормы, теперь все чаще описывается медицинским языком?
Здесь я бы очень не хотела романтизировать прошлое. Потому что фраза «раньше это считалось нормой» иногда означает «раньше человек страдал, просто никому не приходило в голову ему помочь». Послеродовую депрессию можно было назвать капризами молодой матери. Панические атаки — слабостью нервов. Женщина с СДВГ могла всю жизнь слышать, что она ленивая и неорганизованная. Аутичный ребенок без интеллектуального снижения — просто странный и плохо воспитанный. То, что мы научились распознавать такие состояния, — огромный прогресс.
Но существует и обратная опасность: медицинский язык начинает захватывать обычную человеческую жизнь. Горе превращается в депрессию на третий день после утраты. Застенчивость — в социальную тревогу. Нежелание работать на ненавистной работе — в расстройство мотивации. Плохие отношения — в столкновение типов привязанности. Поэтому нам нужен порог. Психиатрия должна спрашивать не только есть ли у вас такой симптом, но и насколько он устойчив, насколько выражен, откуда возник, как влияет на жизнь, что еще может его объяснить. Диагноз — это не просто более научный способ сказать человеку, какой он.
Как думаете, как эта тенденция будет развиваться дальше? Маятник качнется обратно? Или наоборот — и тогда какие расстройства следующими войдут «в моду»?
Я думаю, маятник уже качается в обе стороны одновременно. С одной стороны, люди продолжают больше узнавать о психическом здоровье и активнее искать диагностику. С другой — уже возникло довольно агрессивное встречное движение: обвинения людей в том, что они выдумывают аутизм, СДВГ, ОКР или другие расстройства ради внимания.
Мне бы не хотелось предсказывать следующую модную болезнь, потому что слово «мода» само по себе легко обесценивает людей, у которых заболевание реально есть. Но можно предположить, какие термины особенно хорошо распространяются в соцсетях. Обычно это понятия, которые легко превратить в короткий список узнаваемых признаков. Мы уже видим, как в бытовую речь вошли травма, диссоциация, ОКР, нарциссизм, типы привязанности. СДВГ и аутизм особенно заметны в содержании о самодиагностике. Алгоритмам очень подходит такой формат: «Если вы делаете эти пять вещей, возможно, у вас диагноз X».
Но, мне кажется, конечная цель здесь не в том, чтобы загнать маятник обратно и снова сделать психиатрию стыдной. Я бы хотела другого результата: чтобы общество знало больше о психических расстройствах, но относилось к диагнозу менее магически. Чтобы человек мог сказать: «У меня СДВГ», — и не стыдиться этого. Чтобы другой человек мог сказать: «Я многое узнаю в описании СДВГ, но у меня его нет». Чтобы можно было очень сильно страдать и не иметь психиатрического диагноза. Чтобы можно было иметь диагноз и при этом не объяснять им каждую черту своего характера. И чтобы мы наконец перестали использовать психиатрическую терминологию как более интеллектуальный способ назвать человека мудаком. Мне кажется, вот это и будет настоящей психиатрической грамотностью.