«Преподаватели не обсуждают российские кейсы: это может быть небезопасно». Преподаватель политической науки в одном из крупных вузов Москвы
«Если говорить об изменениях в вузе за последние годы, то первая проблема — это отъезд части коллег, которые занимались преподаванием политологии и других социально-гуманитарных дисциплин. На мой взгляд, это негативно отразилось как на рабочей атмосфере в вузе, так и на академической сфере в целом.
Вторая — внутренние реформы в университете, инспирированные после февраля 2022 года. Некоторые программы были переименованы и переработаны содержательно, чтобы формально это не вызывало нареканий со стороны российских надзорных органов и регуляторов в сфере высшего образования — например, Рособрнадзора. Другие программы были попросту закрыты.
Насколько мне известно, сейчас в вузе решили вообще отказаться отдельно от политической науки как общей дисциплины, преподаваемой на первом курсе вне зависимости от специальности студента, и оставить ее только непосредственно для студентов-политологов, поступающих на соответствующие программы. А для первокурсников создают совершенно новый пул дисциплин с другими названиями, в которых будут элементы и политологии, и правововедения, и много чего еще, но все это будет преподноситься как воспитание ответственного гражданина со всеми сопутствующими атрибутами. Насколько студенты будут в восторге от этой концепции — большой вопрос.
Сейчас я уже подуспокоился. Пришло понимание, что в любых условиях нужно продолжать работать и делать то, что мы делаем: исследовать, преподавать — по крайней мере стараться, насколько это возможно, несмотря ни на что.
Я бы не сказал, что руководство вуза как-то сильно влезало в содержание преподаваемых дисциплин. У них были определенные пожелания к нам — в частности, когда мы пересобирали дисциплину «Введение в политическую науку», они попросили добавить одну-две темы по русской политической философии. Мы это исполнили без проблем.
Есть вещи, с которыми все согласны по умолчанию: например, не использовать в библиографии курсов книги и материалы иноагентов и нежелательных организаций — никто не хочет, чтобы учебный процесс отягощался дополнительными проверками, все хотят просто спокойно работать и учиться. Надо отметить, что речь идет именно о формальных документах — то есть об официальных программах курсов, которые подписывает руководство факультета и вуза.
В реальности же никто не контролирует, что конкретно происходит в аудиториях, и коллеги спокойно могут давать студентам читать что-то дополнительно. Кроме того, студентам не запрещают ссылаться на «крамольную» литературу в своих письменных работах — просто требуют делать соответствующие сноски, например, про иноагенство авторов.
Помимо преподавателей, молча хранящих в себе чувство внутреннего несогласия с происходящим, на ряд компромиссов идет и администрация вуза. Я понимаю, что администрация гораздо более подотчетна и всячески пытается выполнять все требования беспрекословно. Я смотрю на это с некоторой грустью, и мне бывает стыдно за некоторые их решения, но понимаю, что сейчас все в такой ситуации. Я говорю о тех, кто по-прежнему не считает все происходящее в стране нормальным. С теми, кого все устраивает, и так все понятно.
В преподавании политологии я бы не сказал, что есть особые изменения. Единственное, что коснулось и меня лично, и что я регулярно слышу от коллег — это растущее нежелание говорить о России на занятиях, особенно по международным отношениям. Преподаватели не очень хотят обсуждать именно российские кейсы: это может быть в какой-то степени небезопасно. Когда студенты спрашивают, мы отвечаем, подыскивая наиболее нейтральные формулировки.
Были случаи, когда студенты жаловались на коллег, которые позволяли себе что-то «около-либеральное» на занятиях. Но были и обратные случаи, когда студенты жаловались на преподавателей, которые на занятиях занимались откровенной пропагандой. Поэтому здесь лучше не рисковать лишний раз и выбирать нейтральный режим повествования.
У нас отношения преподавателей с администрацией вуза в целом нормальные. Да, бывают проблемы, но это, как правило, рабочие моменты, никак не связанные с политикой в известном смысле. Разумеется, были случаи, когда коллеги вынуждены были увольняться по причине несогласия с администрацией или из-за доносов со стороны особо заряженных товарищей — и это, конечно, очень печально.
Любой большой университет чем-то напоминает феодальное государство, где все вращается вокруг соперничества вассалов (в лице отдельных факультетов и департаментов) и сюзеренаКрупный средневековый феодал (например, герцог, князь или король), который был главным по отношению к другим, более мелким феодалам — вассалам. (в лице центральной администрации университета), поэтому в плане отношений все сильно зависит от конкретного университета, подразделения и даже программы. Ситуация сильно разнится от вуза к вузу: где-то администрация лютует в плане того, что все должны двигаться в фарватере линии партии, а где-то наоборот — руководство особо не лезет к преподавателям. У нас есть неприятные тенденции, но я думаю, что все-таки пока мы по-прежнему ближе ко второму варианту.
Что касается студентов, то я заметил, что они все реже идут на классические специальности типа истории, социологии и чаще выбирают прикладные вещи вроде менеджмента, рекламы, искусственного интеллекта. Мне кажется, это происходит еще и потому, что сокращается количество часов, выделяемых на социально-гуманитарные дисциплины, и сокращается количество мест — платных в том числе.
Насколько я помню, раньше вузы могли набирать студентов на платные места практически без ограничений: сколько наберут, столько наберут. Сейчас ситуация изменилась: теперь Министерство науки и высшего образования само определяет максимальное количество платных мест по плану набора для каждого вуза по какой-то своей формуле. Сверх этого им просто не разрешают набирать. Это связано, по всей видимости, с тем, что Минобрнауки хочет, чтобы студенты более равномерно распределялись по вузам и по тем специальностям, которые сегодня в нашей стране считаются приоритетными — это, в основном, естественно-технические направления.
По ощущениям уровень подготовки студентов стал хуже: они приходят с гораздо более скудным бэкграундом. Они хуже справляются с нагрузками, отвлекаются, не могут сконцентрироваться, успевают меньше прочесть. Они хуже понимают и запоминают прочитанное.
Но тут опять же сильно зависит от программы. Одно дело, когда преподаешь политологию студентам-политологам, то есть специалистам, для которых это профильный курс, и другое — студентам-менеджерам, для которых это общегуманитарный курс. Конечно, первые будут относиться к дисциплине более серьезно и ответственно.
Использование нейросетей стало массовой проблемой. Раньше нейросети часто ошибались и много выдумывали — и студенты, которые бездумно это все копировали, попадались очень быстро. Сейчас нейросети с каждым годом становятся все умнее, и обнаружить сгенерированный текст сложнее. У вузов практически нет реальных механизмов борьбы с этим, поэтому мы разрешаем студентам пользоваться нейросетями, но только для поиска материалов, построения таблиц, вычислений, но не для написания текстов.
На мой взгляд, сейчас социально-гуманитарное образование находится в некотором кризисе. И есть ощущение, что это не только в России происходит и связано не только с политической обстановкой (но с ней в том числе). И как оно будет дальше — не очень понятно, что в свою очередь усиливает тревожное чувство неопределенности».
«Система образования наловчилась резать косты». Внештатный преподаватель НИУ ВШЭ
«В независимых медиа часто транслируются истории, будто в России практически за каждым преподавателем стоит политрук. Это неправда. Я не очень часто слышу от коллег жалобы на суровое политическое давление со стороны администрации вуза. Все в целом понимают, что можно говорить, а чего нельзя не только в аудитории, но и в «Пятерочке».
Я не сталкиваюсь в вузе с политическим давлением или жесткой регламентацией, что можно говорить и что нельзя. Да, нужно довольно аккуратно упоминать иноагентов в ходе лекции, но это не требование руководства, а трезвое понимание, что есть довольно непредсказуемые вещи. Ты можешь написать что-то на странице «ВКонтакте», а потом за тобой придут.
Самоцензура влияет не столько на преподавание — скорее раздражает сама по себе. Приходится это делать в собственном Telegram-канале, а в вузе — это просто одно из ее проявлений. Конечно, в аудитории ты вынужден цензурировать себя в особенности. К сожалению, на этот навык приходится обращать внимание и студентов — они могут не вполне осознавать риски, если упоминают кого-то в своих соцсетях без пометок.
Студентов вопросы цензуры, конечно, заботят, но тут многое зависит от личного трека. Если человек читает «Новую газету» и собирает подшивки «Русского репортера», понятное дело, что его цензура очень заботит. Если человек мечтает попасть на телеканал «Звезда» — ему вольготно живется. А если мечтает работать в пиаре «Мегафона» — скорее всего, он вообще не задумывается об этих вещах.
В вузе, где я преподаю, студенты часто довольно сильно мотивированы, высоко сдали ЕГЭ — это типичные дети из хороших семей, окончившие хорошие школы. Одни хотят работать именно в медиа, другие совсем не замотивированы. Абсолютно нормальные студенты, мы были такими же.
Тема искусственного интеллекта кажется мне несколько перехайпленной. Мы говорили об этом с одним из преподавателей и пришли к выводу, что если знания, которые ты даешь, можно заменить ИИ, то вопрос не к искусственному интеллекту и не к студентам, а к тебе.
Довольно тревожные вещи, о которых у нас не принято говорить, лежат совсем в другой плоскости. Система образования, в том числе государственная, наловчилась резать косты. Многие, даже престижные вузы, все больше курсов переводят со штатных преподавателей на совместителей, и они получают копейки за свою работу. Когда мои студенты случайно услышали, сколько я получаю за их лекции, они не поверили.
Я финансово никак не завишу от преподавания в вузе, работаю просто из интереса. Тем не менее количество профессиональных ставок, которые могут приносить человеку стабильный доход, сокращается.
То же самое происходит в медиа: штатных сотрудников СМИ стало сильно меньше. В итоге студенты платят довольно большие деньги за образование и дальше нередко сталкиваются с медиа, которые не готовы предложить им стабильную занятость, а платят по договору подряда или вообще вчерную. Мне кажется, что распространение прекарной занятостиНестабильная, неустойчивая форма трудовых отношений, при которой у человека нет постоянной работы, официального договора, социальных гарантий (оплачиваемого отпуска, больничных, пенсии) и уверенности в завтрашнем дне. бьет по всей индустрии. Человек все чаще оказывается в ситуации, когда карьерных треков со стабильной занятостью становится все меньше, пространство для маневра сужается.
И журналисты, и преподаватели, и много кто еще знают, как фиксированная защищенная занятость по трудовым договорам с социальными обязательствами [со стороны работодателя] потихонечку нивелируется. Это проблема не только в прикладной специальности как журналистика. Для какого-нибудь фундаментального физика, астронома, историка это куда большая проблема.
Глобально это ведет к большой неустойчивости в разных сферах. На место людей, которые плюс-минус уверены в завтрашнем дне и которых сложно уволить, которые могут платить ипотеку, приходят прекарные люди без постоянного источника занятости. Такие люди куда более сговорчивы и боязливы во всех проявлениях своей социальной активности».
«Вуз пытается сделать учебу комфортной для студентов, при этом жертвуя комфортом преподавателей». Адвокат, кандидат юридических наук, бывший старший преподаватель в МГЮА
«Я преподавала, в основном, у студентов вечернего отделения. Они мне очень нравились: умные ребята, целеустремленные, многие уже работают даже на первом курсе помощниками адвокатов и юристов. Это в основном молодые ребята, кто, скорее всего, просто не смог поступить на дневное. Возможно, за счет того, что они уже погружены в профессиональную жизнь, они лучше понимают, что им интересно и нужно в работе.
Иногда я была на заменах у дневных групп — мне кажется, они сильно уступают вечерникам и по мотивации, и по знаниям. Они более расслабленные, из них мало кто подрабатывает.
В целом вуз пытается сделать учебу более комфортной для студентов, при этом жертвуя очень сильно комфортом преподавателей. Когда я училась, мы исходили из того, что должны подстраиваться под расписание преподавателя — это наша задача его где-то выловить, прийти к нему на консультацию. А сейчас все для студентов.
В какой-то момент вуз решил, что перед зачетами нужно проводить обязательную консультацию, на которую преподаватель должен явиться в том числе, чтобы студенты могли получить допуск.
Когда я училась, было так: если не сдал какой-нибудь зачет или экзамен, значит, нужно получить направление на пересдачу, а потом ехать к специальным преподавателям, которые выделены на пересдачу. Либо дожидаться консультации у своего преподавателя и пытаться на нее пробиться — и не факт, что получится пройти с учетом очереди. Сейчас для каждой группы, даже если всего один студент в ней не сдаст, преподавателя заставят приехать в какой-нибудь день и персонально у него принимать пересдачу.
Думаю, таким образом вузы просто хотят увеличить студенческую массу. Возможно, это метод борьбы с отчислениями: студенту предоставляется очень много попыток пересдать, чтобы он точно прошел. Плюс из-за того, что студентов очень много, это попытка бороться с огромными очередями, хотя они все равно есть. При этом преподавателю за персональный прием пересдач начислится минут 20 нагрузки, хотя, понятное дело, что это займет гораздо больше времени.
Напрямую на оплату труда количество нагрузки не влияет. У каждого преподавателя есть определенные часы, которые он должен отработать за год. Часть этих часов — аудиторная нагрузка, часть — проверки курсовых, научное руководство. Под конец года считают, кто выработал. Если большая недоработка, могут сократить ставку.
Многие студенты используют искусственный интеллект, обычно я очень сильно снижала за это баллы. Это видно даже без проверки, ведь понятно, что условный студент первого курса не может изъясняться таким образом, это просто невозможно. Корявые работы вызывали большее доверие.
Если преподаватель сочтет необходимым, можно проверить курсовую работу на искусственный интеллект: нужно связаться с преподавателем на кафедре, у которого есть доступ к системе «Антиплагиат». Я такие проверки не инициировала. Представьте: вам отправляют 20-30 курсовых работ, их нужно проверить к дедлайну. При этом естественно студенты нарушают сроки и могут прислать работу чуть ли не за два дня до своего дедлайна. Допустим, преподавать увидит, что все написано искусственным интеллектом, тогда он должен начать проверку, написать отрицательный отзыв — и когда студент все перепишет, читать во второй раз. С учетом огромной нагрузки, получается, что преподаватель создаст себе до дополнительную работу. Впрочем, я не встречала работы, на 100% написанные с с помощью ИИ.
Еще из проблем — преподавателям часто пытаются давать замены в дневное время. Допустим, какой-то преподаватель не может провести занятие, и меня пытаются известить за один день, что я должна завтра выйти и провести три пары подряд. С учетом того, что вуз — не основное мое место работы, у меня это вызывало недовольство. Обычно руководство пытается кого-то заставить, но у других преподавателей могут быть свои пары. Они выискивают тех, у кого нет пар и пытаются как-то заставлять.
Отношение администрации вуза к преподавателям зависит от конкретного управленца. Атмосфера совершенно разная: у кого-то более благожелательно, у кого-то менее. В целом крайне сложно бывает о чем-то договориться — например, согласовать расписание. С другой стороны, возможно, такой подход оправдан за счет того, что вуз большой и нужно как-то умудряться этим всем управлять, чтобы занятия не срывались».
«За последние годы ничего не менялось». Преподаватель факультета журналистики МГУ
«Интерес к журналистскому образованию не падает: конкурс на факультет журналистики МГУ по-прежнему высочайший — около восьми человек на место. Поступить очень сложно: высокий проходной балл, около 360 по четырем экзаменам. Абитуриентов, как таковых, я не вижу — только их работы, которые в анонимном виде с номерами, но без фамилии попадают в случайном порядке преподавателям на проверку. На журфак идут умные абитуриенты с высоким ЕГЭ, с достаточно широким кругозором.
Темы всегда заданные. На журналистику в этом году были «Любовь к родине как высшая ценность с опорой на произведения Лермонтова и Толстого» и «Подвиг творчества с опорой на произведения Цветаевой и Булгакова». Темы экзамена по специальности «Медиакоммуникации» в этом году были: «Долг писателя перед обществом», «Жизнь крестьянства в Российской империи», «Роль информации в развитии современного общества». Эти темы надо раскрыть на литературно-историческом материале, показав его знание, умение рассуждать и по возможности еще живо, наглядно писать.
Попасть на журфак можно по олимпиаде, в МГУ проводятся две: «Ломоносов» и «Покори Воробьевы горы». Победители и призеры олимпиад, если решают идти на журфак, получают 100 баллов за профильный дополнительный экзамен и могут его не сдавать.
Кто из моих студентов учится на бюджете или по контракту, кто льготник, кто не льготник, я не знаю. Абитуриентов-детей участников СВО по закону должны принимать какое-то количество, но этим занимается приемная комиссия. Есть разные льготные категории: дети-инвалиды, сироты, дети участников боевых действий.
Не могу сказать, что есть студенты, которые поступили по льготам и совершенно не готовы учиться. Бывают плохо учащиеся, прогуливающие студенты, но это скорее связано с их обстоятельствами и особенностями личности. Никакого нашествия лентяев, которые не готовы и не хотят учиться, на данный момент нет. На журфак поступают, как правило, умные студенты, качество даже контрактного набора очень высокое.
Учебная программа в какой-то мере постоянно меняется: это ответ на изменения, происходящие в индустрии. Например, появляются курсы, связанные с работой с искусственным интеллектом и его использованием в медиа.
Если студент начинает злоупотреблять искусственным интеллектом, надо ставить такие задачи, чтобы искусственный интеллект не смог их выполнить. С этим вызовом сталкивается индустрия образования во всех странах. Ключевая проблема искусственного интеллекта — по сути, он решает задачи, которые человека надо научить решать в университете.
Цензурные ограничения и законодательные рамки современного медиаполя изучаются в рамках предмета «Право СМИ». Там подробно разбирается, что сейчас можно писать и за что журналисту грозит ответственность. Это наша реальность.
Что касается отношений с руководством вуза, то преподаватели как работали, так и работают: ведут занятия, пишут научные статьи, ведут дипломников и аспирантов. С микроменеджментом со стороны руководства вуза я сам не сталкивался и не слышал, чтобы кто-то из коллег сталкивался. В этом плане за последние годы ничего не менялось.
На факультете журналистики есть Центр медиакарьеры, там помогают студентам, которые не смогли найти место для стажировки самостоятельно. Насколько я слышал, во многих ведущих СМИ есть студенты журфака МГУ — у активных студентов, которые хотят работать, с этим проблем нет.
В последние десять лет очень много студентов работают не в СМИ, а пиарщиками в организациях, ведут соцсети, устраивают мероприятия — то есть занимаются медиакоммуникационной работой. Если раньше журналистика рассматривалась прежде всего как работа в СМИ, то теперь появился существенный сегмент тех, кто занимается медиакоммуникациями за рамками СМИ. И значит, эта работа в современном медиапространстве нужна.
От наступающего учебного года у меня нет особых ожиданий. Не думаю, что он будет существенно отличаться от предыдущих».
