«А куда бы он делся?»
«По поручению Сталина Микоян выезжает в регионы на борьбу с врагами. Поддерживает обвинения против Рыкова и Бухарина, — рассказывает в своем выпуске об Анастасе Микояне писатель и блогер Сергей Минаев. — Здесь надо сказать: а куда бы он делся? Что, он бы не поддержал? Что бы он сказал: „Вы знаете, я против, товарищ Сталин“? Все-таки он понимал, что его за это расстреляют».
Объясняя трудное положение Микояна, Минаев приводит историю — впрочем, не подтвержденную документами — как Сталин якобы пригрозил Микояну «распутать» историю о расстреле 26 бакинских комиссаров. То, что Микоян остался в живых, якобы могло стать поводом обвинить его в предательстве товарищей по Бакинской коммуне.
Блогер утверждает, что Микоян даже пытался противостоять репрессиям и доносам партийцев друг на друга. Но деваться ему было некуда.
Минаев признает, что нарком и сам подписал восемь расстрельных списков. «Вот там где-то между сосисками и эскимо Микоян занимается и такими делами, — разводит руками автор. — Но справедливости ради надо заметить, что Микоян пытается кого-то спасти». Он не упоминает, сколько человек было в этих списках, и ничего не говорит о личной просьбе наркома дополнительно расстрелять в Армении 700 человек среди «дашнаков и других антисоветских элементов».
Исторические программы Минаева «Уроки истории» весьма популярны: у его YouTube-канала 4,4 млн подписчиков и более миллиарда просмотров. Кроме того, он читает публичные лекции и проводит платные встречи со зрителями.
Еще 10 лет назад сам Минаев считал, что цифры о пострадавших от репрессий нельзя замалчивать и преуменьшать. В январе 2017 года в ответе писателю Захару Прилепину он писал: «это был чудовищный режим, устроивший мясорубку во имя паранойи Сталина. Мясорубку, в которой гибли и шоферы, и столяры, и генералы, и артисты. Все люди без разбора чинов и статусов. И прекратить, наконец, этот вредный треп, сколько у нас было наших мертвых — 649 243 человека или 1,5 миллиона или 10 миллионов». В этом же посте Минаев четко говорит, что «людей убивали по приказу сталинской власти».
Но в выпуске «После Сталина» 2023 года, обсуждая причастность руководителей к террору и их последующее отречение от Сталина, Минаев уже смягчает формулировки об ответственности и обоснованности террора: «Понятно, что политика — она вот такая». А в 2026 году представитель этой сталинской власти Микоян в глазах Минаева сам оказывается заложником обстоятельств.
В выпуске 2026 года о Феликсе Дзержинском, создателе и первом председателе ВЧК, Минаев объясняет красный террор необходимостью защиты революции, сопоставляя его с действиями якобинцев в революционной Франции и Оливера Кромвеля в Англии и Ирландии: «То же самое делали большевики. Ничего нового».
Он констатирует: практика террора оказалась успешной — «городское сопротивление было подавлено». Затем Минаев сразу же переходит к тому, каким человечным был Дзержинский, ссылаясь на воспоминания Шаляпина о встрече с ним и помощи артисту: ему вернули вещи, изъятые при обыске, и машину. Завершает словами: «То есть эта история о кровавом организаторе зачисток без суда и следствия тоже, конечно, большая мифология».
Масштаб репрессий под руководством Дзержинского в версии Минаева, можно сказать, даже скромный. Минаев приводит такие цифры: 14 человек, приговорённых к расстрелу после выступления левых эсеров; более 500 расстрелянных в Петрограде и Кронштадте и почти 300 — в Москве после покушения на Ленина. Упоминает и 17 человек, расстрелянных по решениям Дзержинского за 12 дней сентября 1918 года.
Но историк Олег Мозохин, опираясь на ведомственную статистику ВЧК, приводит другие цифры: 6300 расстрелянных в 1918 году, 2089 — за первые семь месяцев 1919-го и 9701 — в 1921 году. А также 19 896 направленных в лагеря и 1828 — в тюрьмы. Причём Мозохин оговаривается, что и эти данные неполные. Не говорится в выпуске и о том, какую роль сыграли заложенные Дзержинским методы работы ВЧК в дальнейшей истории политических репрессий, проводимых НКВД и КГБ — наследниками ЧК.
Минаев восхищается последней речью Дзержинского на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 20 июля 1926 года: как глубоко тот вникал в детали, боролся с профанацией. А выпуск завершает цитатами Дзержинского о борьбе с бюрократией — мол, вот любому руководителю памятка о том, как нужно организовывать рабочий процесс.
Эта риторика вполне согласуется с государственным курсом — на днях, 19 октября, на Сахалине установили новый памятник Дзержинскому. Всего с 2022 года в России и на оккупированных территориях открыли не менее 19 памятников основателю ВЧК.
Нормализация вместо критики
Историк, исследователь в проекте Russian Independent Media Archive Илья Венявкин в разговоре с «Чертой» отмечает, что тенденцию к нормализации репрессий он заметил уже давно. Для этого активно используются аргументы о рациональности и политической целесообразности террора. Венявкин признает, что выстроенная Сталиным политика действительно имела свою логику. «Но это не делает этот террор оправданным. У Гитлера тоже была определенная логика, но холокост от этого не становится оправданным явлением, — рассуждает он. — Мне кажется, что эти две вещи не надо смешивать».
По мнению историка, тема репрессий связана с вопросом, насколько государство вправе оправдывать насилие политической целесообразностью: «Есть ли настолько важные цели, ради которых мы можем произвольно отобрать жизнь и свободу у человека?» Поскольку сегодня государству все чаще приходится обосновывать подобный произвол, неудивительно, считает Венявкин, что предпринимаются попытки вытеснить тему репрессий из публичного пространства и представить их как нормальную, объяснимую практику.
Еще один историк, сотрудничающий с «Мемориалом», в разговоре с «Чертой» также отмечает, что историческое сообщество в целом стало гораздо осторожнее говорить о репрессиях. Для этого есть вполне реальные причины: признание «Мемориала» экстремистской организацией и преследование исследователей репрессий. Например, в мае 2026 года в Екатеринбурге арестовали историка Олега Новоселова, который исследовал сталинские репрессии на Урале и публиковал архивные документы в телеграм-канале «Репрессии в Свердловске». Его обвинили в содействии террористической деятельности и отправили в СИЗО.
Собеседник «Черты» также обращает внимание на изменения в тематике докладов и составе участников главной ежегодной конференции «История сталинизма». После начала войны в 2022–2023 годах туда по инерции еще приглашали историков, публиковавшихся в крупнейшей книжной серии об истории советского террора — «История сталинизма». Однако постепенно круг участников стал меняться.
«Существуют стоп-листы, которые уже не дают даже такую ограниченную, но все-таки легальную трибуну людям, которые хотят продолжать исследовать это и публично об этом говорить», — считает он.
Изменения заметны и по названиям докладов: слова «террор» и «репрессии» стали встречаться гораздо реже, чем раньше. В 2024 году таких докладов было восемь, в 2025-м — один, а в 2026-м — ни одного.
В результате, по мнению историка, исследователи, даже если и не прекращают свою работу, все реже выступают публично. Позиция критического осмысления террора и репрессий «просто совсем выкидывается на периферию». На этом фоне голоса блогеров и историков с другой повесткой становятся все слышнее.
«Признать, что твой предок был виноват, тяжело»
Основанная историком и блогером Егором Яковлевым в 2017 году «Цифровая история» превратилась из YouTube-канала в масштабный просветительский проект. У канала 645 тысяч подписчиков и почти 145 миллионов просмотров. Команда проводит исторические фестивали по всей России и в Беларуси, организует экскурсии по Петербургу — только за 2025 год их было около 300.
Для тех, кто не знает о давнем сотрудничестве Яковлева с Российским военно-историческим обществом, возглавляемым Владимиром Мединским, и его участии в разработке концепции «геноцида советского народа», проект может выглядеть как обычный исторический научпоп. Показательно, что выпуск о сталинских репрессиях 2026 года Яковлев и его собеседник, профессор кафедры источниковедения истории России Института истории СПбГУ Кирилл Назаренко, начинают с рассуждений о важности научного подхода. Назаренко поясняет: в семьях еще жива память о репрессированных, и это мешает объективной оценке. «Признать, что твой родственник был репрессирован в тридцатые годы, потому что был виноват, психологически очень тяжело», — говорит он.
Спустя примерно 50 минут Назаренко утверждает, что от четверти до трети из примерно четырех миллионов осуждённых по политическим статьям были «уголовниками». Якобы в 1930-е годы требования к доказательствам по политическим делам были ниже, поэтому следователям было проще обвинить человека, совершившего общеуголовное преступление, например, в антисоветской пропаганде. Затем историк напоминает, что среди осужденных по политическим статьям были и реальные пособники нацистов и шпионы, и заключает: «Больше половины действительно совершило те преступления, в которых обвинялись».
«Научный и объективный подход» в построении такой версии опирается на справку 1-го спецотдела МВД СССР от 11 декабря 1953 года о количестве арестованных и осужденных за 1921–1953 годы. На архивном экземпляре рядом с этой цифрой неизвестный человек карандашом написал: «30% угол. = 1 062». Выходит, работа реабилитационных комиссий, Генпрокуратуры, которая признала более шести миллионов человек, осужденных по политическим статьям, невиновными, опровергается карандашной пометкой неизвестного человека.
Историк, сотрудничающий с «Мемориалом», считает, что ссылки на такие документы не могут служить убедительным аргументом. Венявкин, в свою очередь, отмечает, что даже если допустить, что среди репрессированных действительно были уголовники, это не оправдывает вынесенных им приговоров. «Даже если мы представим, что 30% этих людей были уголовниками, — рассуждает он, — все равно они в конечном счете были осуждены не за то, что совершили, не имели возможности себя защитить и получили несправедливое наказание».
Когда в центре внимания оказываются судьбы конкретных погибших, оправдывать репрессии становится сложнее, объясняет историк. Разговор об общих закономерностях позволяет «отодвинуть» эти судьбы и найти оправдание насилию. «Если от этих индивидуальных судеб отворачиваться и думать про какие-то большие закономерности, пытаться на них фокусироваться, то тогда чуть легче найти какое-то “зато”, которое объяснит тебе и другим, что ничего такого уж прямо совсем ужасного не случилось».
Под конец выпуска Назаренко уже прямо нормализует политические репрессии. По его мнению, сегодня россияне чувствуют дыхание войны вокруг. В этих условиях «разного рода ротозейства и головотяпство могут привести к самым тяжелым последствиям». Поэтому «перегибы», как в эпоху Большого террора, обусловлены необходимостью. «И мы лучше понимаем в этой ситуации людей тридцатых годов, которым война тоже дышала в затылок и которые в этой связи, может быть, и перегибали временами палку в сторону, как бы сказать, более масштабных репрессий, чем это было бы желательно в каком-то идеальном, справедливом мире». Вероятно, даже в идеальном мире профессора без репрессий обойтись все равно нельзя.
Венявкин замечает, что в этом случае также происходит подмена. «Совершенно непонятно, почему, если страна готовится к войне, нужно лишить людей права на справедливое правосудие», — удивляется он. То есть необходимость репрессий сама по себе будто бы и не ставится под сомнение.
Блогер Александр Файб репрессии рассматривают как управленческую проблему — как эффективнее их проводить для достижения государством своих целей. Сам он не историк, а политолог и специалист по управлению репутацией. При этом у его исторических роликов огромная аудитория: 2,53 миллиона подписчиков и около 374 миллионов просмотров.
Свои навыки управления репутацией Файб демонстрирует на примере Лаврентия Берии. Человека, возглавлявшего партийное руководство Грузии и Закавказья, а с 1938 года — НКВД и несшего личную ответственность за репрессии, Файб в своем выпуске называет «самым эффективным управленцем СССР» и тайным либералом.
По версии Файба, при предшественнике Берии Ежове репрессии достигли масштабов цунами. Поэтому Сталину понадобился «инженер-гидротехник», который построит дамбу, «чтобы речка текла, но воды не бурлили». Этим человеком оказался Берия, способный проводить репрессии «более точечно». А в итоге и вовсе «остановил репрессии».
«Без визга и соплей»
Нормализация практик репрессий довольно явно прослеживается в том, как менялась риторика главы Совета по правам человека при президенте Валерия Фадеева. В 2019 году он сетовал, что в школьной программе недостаточно представлены «трагические страницы» политических репрессий. «„Архипелаг ГУЛАГ“ (Александра) Солженицына проходят. Он есть, но факультативно в школьной программе литературы, — говорил тогда Фадеев. — Руководство школы, педагоги могут побуждать читать эту книгу в школе, а могут — нет. Учебники истории — тоже надо хорошо подумать». Также он добавил, что нужна «работа по увековечению памяти — мемориалы, памятные знаки. Нужно, чтобы в регионах были такие масштабные мемориалы» (как «Стена скорби» — памятник жертвам политических репрессий на проспекте Академика Сахарова).
В декабре 2024 года Фадеев уже считает, что памяти о репрессиях стало слишком много. Вот как он говорит о табличках проекта «Последний адрес»: «Вы идете по городу мертвых, вы идете, и везде мертвые, везде напоминания о том ужасе, который был в 1937 году… Но ведь в этом великолепном городе и в этих зданиях не только репрессированные и убитые люди жили. Давайте повесим табличку, что тут жила учительница, которую любил весь микрорайон». Теперь глава СПЧ предлагает убрать не только таблички с домов репрессированных, но и Соловецкий камень с Лубянки. И вот почему: «Люди фактически проводят не акцию памяти, а акцию против сотрудников здания на Лубянке — ФСБ, КГБ, НКВД. Они говорят: „Мы здесь, мы все помним, а вы такие же“».
В том же году он идет дальше и уже прямо нормализует практику репрессий, называя политические преследования в современной России «санитарными мерами». «У нас непростая, жесткая ситуация, мы войну с Западом ведем. И какие-то минимальные ограничения к тем, кто фактически выступает на стороне врага, — это не репрессии, это минимальные санитарные меры».
Это вполне согласуется с изменением госполитики. В 2024 году правительство существенно переписало Концепцию государственной политики по увековечению памяти жертв политических репрессий. Оттуда исчезли упоминания массового характера сталинских репрессий, коллективизации и голода, а также положение о недопустимости оправдания политических репрессий. Вместо этого появилось положение о недопустимости оправдания людей, обвиненных в тяжких преступлениях, включая пособничество нацизму. Затем генпрокурор Игорь Краснов подписал приказ о выявлении и отмене некоторых решений о реабилитации. Позднее сообщили, что уже отменили 4000 таких решений — выяснилось, что их фигуранты сотрудничали с нацистами, а реабилитационные комиссии раньше это просмотрели.
В 2025 году съезд КПРФ принял резолюцию о признании «ошибочным и политически предвзятым» доклада первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева о культе личности Иосифа Сталина на XX съезде КПСС. Сначала это вызвало шутки — споры о развенчании культа личности казались чем-то из далекого прошлого, давно ставшего частью культуры. Но уже через 12 дней спикер Госдумы Володин совершенно серьезно одобрил это решение.
«Действительно, трагедия — распад страны, а сейчас мы это понимаем, анализируем, как никогда переживая за это, потому что многие процессы воспринимаются более объективно, чем ранее. И фракция КПРФ пересмотрела свое отношение и к Сталину, и к XX-му съезду, это тоже очень важно». А действия Хрущева он объяснил его слабостью и стремлением дискредитировать предшественника.
Новый месседж нормализации репрессий озвучивает и губернатор Вологодской области Георгий Филимонов: «Говорить о репрессиях нужно взвешенно, это был необходимый инструмент укрепления власти на тот момент». В докладе Хрущева, по его мнению, много преувеличений. В 2026 году уже и глава СПЧ Фадеев называет развенчание культа личности на XX съезде «неоднозначным» и призывает говорить о репрессиях «без визга и без соплей».
«Нотки скрытого восхищения»
В нулевые на российском телевидении стали очень популярны сериалы о работе милиции. Но, как замечает журналист и культуролог Андрей Архангельский, в 2010-е главными героями все чаще становятся чекисты. Это также укладывается в нарратив о нормализации репрессий. В последние годы «добрые» работники госбезопасности появляются в сериале «Атом» (2024). Там они помогают ученым разрабатывать атомную бомбу. Почти все герои сериала того же года «ГДР», по замечанию Архангельского, — чекисты. «Показаны целые семьи, династии, „грибницы“. От рядовых до высших — одна большая семья, — пишет журналист в колонке для The Insider. — Герои сериала бесконечно кого-то разоблачают — врагов среди чужих, среди своих и в самих себе».
По его мнению, по этому пути пошел и массовый российский кинематограф: «В кино о репрессиях стали появляться нотки скрытого восхищения. Ужасно, но в то же время величественно — когда все дрожали от страха».
Недавно «Медиазона» выпустила исследование о цензуре зарубежных фильмов и сериалов на российских стриминговых платформах. В числе прочего оттуда вырезают упоминания ГУЛАГа, репрессий и критику Сталина.
Так, из сериала про оружие «Арсенал на продажу» вырезали почти час. Под цензуру попали диалоги, связанные с ГУЛАГом и преступлениями советских солдат в Германии, и целая серия про холодную войну и Берлинскую стену.
В «Наследниках» вырезали фрагменты диалогов и даже шутки про советскую цензуру и Сталина. Из «Свидетельства паранормального» — фрагмент о жертвах при строительстве советского метро и критику вождя.
Удаление из кино визуальных образов, связанных с репрессиями и способных испугать зрителя, — похоже, часть той же политики, что и борьба с табличками «Последнего адреса». Показательным стало закрытие Музея истории ГУЛАГа в Москве якобы на ремонт. Летом 2026 года на его месте открылась совершенно иная экспозиция — вместо жертв репрессий она посвящена геноциду советского народа. Вместо преступлений сталинского режима — преступления нацистов.
Венявкин отмечает, что значение мемориалов — в том числе в сохранении пространства, где о репрессиях можно говорить. «Людям важно видеть, что эта тема не полностью маргинализирована, не вытеснена из публичного поля, — объясняет он, — что есть какое-то место, где вы можете про это подумать, про это узнать».
Это подготовка общества к новым репрессиям?
Венявкин не считает борьбу с памятью прямым доказательством подготовки нового Большого террора. Он подчеркивает, что уровень репрессивности нынешнего российского государства все еще далек от масштабов Большого террора. По его мнению, атака на эту тему связана скорее с тем, что сама идея преступности репрессий подрывает идеологические основы государственной политики — в том виде, в каком она проводится в последние годы. «Сама идея, что свобода и права конкретного человека имеют не меньше значения, чем интересы государства, кажется большому количеству нынешних российских чиновников опасной, неправильной», — считает Венявкин.
По его мнению, память о жертвах государственного насилия оказалась самым устойчивым элементом либерального мировоззрения в России.
Второй собеседник «Черты» также соглашается с этой оценкой: «Для чиновников давать обществу возможность переживать советские репрессии как трагедию — это попытка противопоставить себя государству», — считает он.
При этом примеры блогеров и историков, которые повторяют нарративы о допустимости репрессий, позволяют лучше понять, как подобное приспособление происходило в советском обществе, в том числе в худшие годы государственного террора. «Люди, которые сегодня представляют советские репрессии как обычную государственную практику, предлагают аудитории аргументы для оправдания насилия», — считает он.
Но не только. Историк считает самым опасным последствием этого процесса вытеснение памяти о репрессиях на периферию общественного сознания. «И худшее, что может быть, — это не то, что кто-то изменит свое мнение [о репрессиях], а что это превратится в какое-то подпольное знание опять, — говорит он. — Тогда будут вырастать хорошие, неглупые молодые люди, для которых помнить о репрессиях, понимать их причины и знать о жертвах, уже не будет чем-то само собой разумеющимся».
Венявкин менее критичен к таким коллегам. Он считает, что историк, который публично говорит о прошлом, так или иначе продвигает определенный взгляд на него. «Идея о том, что есть какие-то абсолютно нейтральные, объективные историки, которым, в отличие от всех других людей, доступен чистый мир фактов, — это иллюзия», — уверен он. Потребителю исторического контента стоит самому определиться, какая повестка ему ближе: критически осмыслить прошлое — или объяснить государственное насилие как нечто допустимое?
При этом универсального способа определить, где заканчивается интерпретация истории и начинается манипуляция, по его мнению, нет. «Вопрос в том, что вы с этой информацией делаете, насколько вы ей доверяете и идете ли вы потом ее перепроверять», — говорит он. Тем, кто хочет разобраться в теме репрессий, он советует сверять услышанное, например, с работами Олега Хлевнюка и архивными документами.
Самому Венявкину критичнее относиться к манипуляциям и обобщениям помогло чтение дневников советских людей 1930-х годов. «Когда люди описывали свой опыт, мне потом было сложнее соглашаться с обобщениями, которые я слышал, — признается он. — Я не говорю, что это универсальный способ, это скорее мой личный способ». По его мнению, при столкновении с личными наблюдениями конкретного свидетеля эпохи оправдывать и нормализовать репрессии сразу становится труднее.
