Как вообще международное гуманитарное право отвечает на вопрос, что такое законная военная цель?
Оно построено на бинарной системе: все, что не военная цель — гражданский объект по определению. И государства обязаны в любых ситуациях нападать только на военные объекты. А что такое военные объекты? Там двойной тест: во-первых, это объекты, которые в силу своего расположения, назначения или использования вносят эффективный вклад в военные действия. А во-вторых — полное или частичное разрушение этих объектов, их захват или нейтрализация, дают явное военное преимущество.
Чтобы объект считался военным, оба эти элемента должны присутствовать одновременно. Одного критерия недостаточно. Например, танк, очевидно, военный объект. Или военный дрон. Но есть очень большая серая зона, в которой точно непонятно — это военный объект или нет?
А объект может одновременно считаться и военной целью, и нет? Допустим, железная дорога или склад.
В обиходе есть термин «объекты двойного назначения». Ваши примеры — как раз объекты двойного назначения. Но международное право — очень бинарное. В нем объекты двойного назначения не закреплены.
В праве такого термина нет, он используется в быту, даже в каких-то комментариях юридических, научных, академических. Но именно как законодательный термин он не используется. Есть строго военные объекты и есть гражданские объекты.
Причем военный объект может быть военным сегодня и перестать быть таковым завтра. Это не абсолютная категория.
Если мы точно знаем, что по этой железной дороге или по этому мосту везут боеприпасы и военных, то первый критерий удовлетворен. Если их постоянно для этого используют, и их разрушение, захват или нейтрализация дадут явное военное преимущество — второй критерий тоже выполнен. Но если эта железная дорога находится где-то далеко, никакого отношения к военным действиям не имеет, там ездят только гражданские пассажиры — она автоматически военным объектом не становится, и на нее нападать нельзя. То есть, нельзя утверждать, что вся российская железная дорога — это легитимная военная цель.
Получается, какая-нибудь железная дорога в Брянской области или трасса М4 «Дон», которая из Москвы на восток Украины идет, может быть законной военной целью начиная с какого-то километра, а дальше уже нет?
А дальше нужно смотреть на конкретные обстоятельства. Предположим, какие-то куски железной дороги, которые совсем близко к границе с Украиной, используются для транспортировки военных, каких-то еще военных нужд. То есть являются военными объектами в силу своего расположения и использования. И их разрушение даст военное преимущество. Во многих случаях это не так очевидно. Но это отвечает только первому критерию из двух.
А еще любое нападение должно быть соразмерным. И это тоже очень сложный тест. Если ты делаешь удар по этой железной дороге в самый час пик, когда люди едут, например, на работу — ты убьешь много гражданских. А если нападешь, когда там идет только военный поезд, и ты это точно знаешь, — это уже больше похоже на соразмерное нападение.
Можно вспомнить подрыв Крымского моста, когда несколько гражданских погибли…
Да, но подрыв Крымского моста — намного более сложный пример. Потому что это не было военным нападением в чистом смысле слова, это предположительно не были вооруженные силы. И есть серьезные доказательства, что водителя (который погиб на месте), логистическую компанию, всех, кого посадили в России на пожизненное лишение свободы — их использовали полностью втемную. Можно предположить, что погибший водитель, будучи гражданским лицом, также стал, по сути, объектом нападения — что нарушает нормы международного права. И в этом смысле нападение совсем не было законным.
К тому же оно могло не соответствовать принципу соразмерности. Он значит, что ты можешь предсказать последствия.
Наличие военной цели не дает автоматического права совершать любое нападение любым способом. Планируя нападение, ты должен минимизировать возможный вред гражданскому населению и гражданским объектам. Если можно ожидать, что нападение вызовет чрезмерные потери гражданских, чрезмерный вред гражданским объектам, или если оценить такие потери заранее невозможно — то нападение будет считаться несоразмерным.
Форма, в которой был сделан этот подрыв, лишала взрывающих возможности минимизировать вред или предсказать какой будет сопутствующий ущерб. Они брали на себя риски, что жертв будет от нуля до тысячи. Такое нападение по определению нарушает правила международного гуманитарного права. В этом смысле пример взрыва Крымского моста неудачный.
Существует ли такая градация, что объект на 10% военный, а на 90% гражданский?
Нет, так нельзя говорить. Но если объект используется для военных целей, то он считается военным объектом. Даже если он на остальные 90% используется для гражданских целей.
И склад, на котором лежит только 10% товаров для военных, будет считаться военным объектом?
Да. Но нужно понимать, что военные объекты — это не просто объекты, которые теоретически могут использоваться военными. Должна быть информация, что они либо уже используются, либо планируются к использованию для военных целей.
То есть, сторона, которая наносит удар, должна обладать разведданными, что на этом конкретном складе лежат товары, которые используются военными? А не теоретически предполагать, что они могут там быть.
Именно так. С одной стороны, нужно обладать достоверными знаниями, что этот объект используется для военных целей. Причем в случае Wildberries, например, никто сейчас не может ответить на вопрос, легитимны ли эти нападения. Потому что у нас нет информации, которая бы подтверждала или опровергала слова президента Украины, что там лежат запчасти для производства дронов. Конкретный завод, который производил эти запчасти, может быть военной целью. Конкретный склад, куда поступили эти части, тоже. Но это не значит, что абсолютно все склады Wildberries без разбору могут быть военными целями просто потому, что „а вдруг там тоже что-то лежит?“.
Проблема в том, что, поскольку это оперативные данные, у большинства людей в мире к ним доступа нет. И есть шанс, что в будущем будет очень сложно проверить и доказать, были ли такие разведданные у страны.
А если выясняется потом, что эти разведданные были ошибочными?
Если сторона конфликта подозревает, но не уверена, что объект используется для эффективной поддержки военных действий, то она должна презюмировать, что это гражданский объект. Соответственно, на него нельзя нападать. В то же время соразмерность и легитимность нападения оцениваются на основании информации, которая есть у командования на момент атаки. И если были достаточные и вызывающие доверие сведения, что объект используется для военных целей, то нападение будет законным. То есть, если они добросовестно заблуждались, то, скорее всего, нападение было законным.
Но, например, если ты в первый раз ошибся, во второй раз ошибся, и все равно продолжаешь — это может использоваться как доказательство недобросовестности. И того, что ты пренебрег презумпцией гражданского статуса объекта. Тут все очень контекстуально и нет готового ответа.
А имеет ли значение, что именно за товары для военных там находятся? Например, камуфляжные штаны или маскировочные сети могут рыбаки использовать, охотники. От того, что они лежат на складе, он становится военным объектом?
Если эти сети и эта одежда точно шли в российскую армию, то да, теоретически, это делает склад военным объектом. Но возникает вопрос: какое военное преимущество их уничтожение может обеспечить?
Например, атака на лагерь беженцев, где вяжут носки для военных, будет легитимной? С одной стороны, это носки для военных. А с другой стороны, военное преимущество от уничтожения, от того, что военный не получит эти носки, минимально. А ты убьешь кучу людей.
И второе — это вопрос соразмерности. Насколько я знаю, во время нападений на склады погибали люди, либо были ранены. И уничтожалось очень большое количество других товаров. Насколько это соразмерно той военной выгоде, которую ты получаешь?
Допустим, у меня в квартире лежит зачем-нибудь катушка оптоволокна, которая может быть использована для дронов. Или какое-то оружие, например, охотничий карабин. Делает ли это мой дом военным объектом, который, в принципе, законно было бы атаковать?
Нет, не делает, потому что это не товары, которые идут в вооруженные силы страны. Если бы у вас дома лежала атомная бомба — она все равно была бы ваша личная, частная. Ее уничтожение — это не то, что дает большой вклад в военные усилия России. Ладно, атомная бомба — слишком драматичный пример. Дома у граждан она не лежит. Но леска, униформа, даже оружие, которое у вас лежит просто дома, не делает вашу квартиру или дом военным объектом.
Верно я понимаю, что если даже военная цель легитимная, то атака не обязательно будет легитимной? Какие есть критерии легитимности атаки?
Она должна быть соразмерной. Несоразмерным будет нападение, которое повлечет за собой гибель гражданского населения, ранения, ущерб гражданским объектам, которые были бы чрезмерными по отношению к конкретному военному преимуществу, которое предполагается получить. Даже если атаке подвергся военный объект, но она была чрезмерной, то атака незаконная.
А какие еще есть критерии легитимности атаки?
На самом деле, они все — часть теста соразмерности. Оценивается, предприняло ли государство должные меры предосторожности при нападении. То есть должно предприниматься все возможное, чтобы удостовериться, что объект нападения не гражданский. Опять же, нельзя просто наугад думать: «Я подозреваю, что это военный объект».
Второе — ты должен предпринять все возможные меры предосторожности при выборе средств и методов нападения. Если ты из пулемета стреляешь по мухам — это несоразмерно. Потому что ты не минимизируешь ущерб от своего нападения. Убить муху можно более безопасным способом.
И третье: если ты понимаешь, что это важный военный объект, но вред будет чрезмерным, потери будут слишком высокими — ты должен отказаться от этого нападения.
А бывает легитимная атака на гражданские цели?
Нет. Нападение на гражданский объект запрещено при любых обстоятельствах. Но есть дискуссия по поводу того, можно ли распространять определение военных объектов на объекты, которые поддерживают военные усилия в целом. Например, США и некоторые государства, входящие в военные альянсы США, считают, что да. Так, США и их союзники бомбили нефтяную инфраструктуру ИГИЛ. Потому что это был, по сути, единственный источник финансовых потоков для террористов в тот момент.
Но такая доктрина не отражает мейнстримное толкование норм Женевских конвенций. Абсолютное большинство стран и ученых-юристов говорят, что это слишком широкое толкование. Еще один пример такого расширительного толкования, которое вызвало споры в свое время — это бомбардировка силами НАТО Белграда, когда в том числе объектом нападения был телецентр. И в докладе офиса прокурора Международного трибунала по бывшей Югославии (МТБЮ) 2000 года был использован очень низкий стандарт трактовки международного права, скажем так.
Тогда решили, что стандарт оценки соразмерности — это как решил бы разумный военный командир. Офис прокурора тогда не проводил своего исследования фактов, они просто доверились участникам коалиции. А те сказали, что атака была нужна, чтобы обрезать коммуникации военного руководства.
Но потом на пресс-конференциях члены НАТО прямо объясняли атаку тем, что СМИ — это аппарат, удерживающий Милошевича у власти. И что бомбардировка сербского государственного радио и телевидения была законной, потому что телецентр делал вклад в военную пропаганду.
Amnesty International указывала, что борьба с вкладом в войну в форме госпропаганды не может рассматриваться как достигающая военного преимущества. Она достигает исключительно политическое преимущество. Поэтому, по мнению правозащитников, бомбардировка телецентра была несоразмерной и нарушала международное право.
И в современном мире есть такой раскол. На практике мы видим, что государства в вооруженных конфликтах последних лет постоянно бомбят гражданскую инфраструктуру, а говорят, что она военная. Потому что объекты нападений делают общий вклад в войну, например, экономический.
А можно ли считать легитимным удар, который может, теоретически, возмутить граждан страны-оппонента, ухудшить качество их жизни, вызвать протесты, привлечь внимание к войне?
По общепринятому толкованию международного права — нет. Любые репрессалии в отношении гражданских лиц и гражданских объектов прямо запрещены. А то, что вы описали сейчас — это именно репрессалии. Цель, чтобы люди страдали и помнили, что их государство ведет войну — это не может являться легитимным военным преимуществом.
Спор может возникнуть в отношении объектов, которые поддерживают военные усилия: нефтеперерабатывающие заводы, теневой флот и так далее. То есть, которые вносят экономический вклад в военные усилия страны. А нападения, направленные исключительно на деморализацию населения противника, на устрашение — запрещены.
А есть четкая грань между репрессалиями и атаками, которые обеспечивают военную выгоду? Ведь уничтожение объекта, который распространяет пропаганду на население противника, по идее, может обеспечить военную выгоду.
Четкого ответа на этот вопрос нет. Вот применительно к бомбардировке Белграда офис прокурора военного трибунала дал одну оценку, а Amnesty International — другую. А в случае Руанды оценка была более однозначная. Но там было признано, что «Радио тысячи холмов» используется для призывов к геноциду. Государственная пропаганда для поддержки режима — это не то же самое, что призывы к геноциду.
Опять же, законодательство говорит, что нападения должны обеспечивать явное военное преимущество. А не политическое. Но это штука очень оценочная. На мой взгляд, расширительное толкование понятия военного преимущества очень опасно. Если мы расширяем его на косвенные вещи, утверждаем, что есть политическое преимущество, которое через десять шагов приведет к военному, то мы открываем дверь для стирания целых городов с лица земли. И это полностью противоречит букве и духу международного гуманитарного права.
Возьмем ситуацию, когда одна сторона атакует военный объект, а вторая сбивает этот дрон с помощью ПВО, либо перенаправляет его с помощью средств радиоэлектронной борьбы — и в итоге обломки падают на жилые дома, больницы, пляжи с людьми. Что в таких случаях законодательство говорит?
Есть как минимум одна норма, которую можно применить к этой ситуации. Она говорит о мерах предосторожности в отношении последствий нападений. Они распространяются как на нападающую, так и на защищающуюся сторону.
Там говорится, что страна должна максимально стремиться удалить гражданское население из районов вблизи военных объектов, избегать размещения военных объектов в густонаселенных районах или вблизи них. И должна принимать иные необходимые меры предосторожности для защиты гражданского населения. Соответственно, возникают вопросы: где размещаются комплексы ПВО, не размещаются ли они в жилых кварталах, у больниц, у пляжа.
Я недостаточный специалист именно с технической точки зрения и не то чтобы хорошо знаю, как работает ПВО. Но здесь точно возникает вопрос оценки, где ты размещаешь ПВО. Другие вопросы: есть ли эффективные системы оповещения об опасности? Есть ли укрытия, где население может спрятаться? Государство обязано ограничить доступ в зону возможного падения обломков.
Опять же, возникает очевидный вопрос, на который у нас нет ответа. Если предположить, что склады Wildberries использовались для военных целей, как это утверждает президент Украины, то почему российские власти взяли на себя такой риск для гражданского населения? Вы сознательно начали использовать гражданские склады так, что нападение на них может привести к высоким потерям среди гражданского населения? Мы не знаем, правдивы ли это утверждения. Хотя в СМИ была информация, что Wildberries накануне добавили в договоры с продавцами пункт о снятии с себя ответственности за возможные атаки. Если захотеть, теоретически это можно счесть признаком, что информация о рисках у них была. И возникает легитимный вопрос, почему Россия поставила свое население под такие риски. Но сейчас это только предположение.
Насколько я понимаю, основные нормы международного гуманитарного права, те же Женевские конвенции, были сформулированы достаточно давно — до того, как появились маркетплейсы, интернет-торговля. Насколько вообще международное гуманитарное право готово к современным реалиям войны?
Проблема не в том, что правила устаревшие. Она в том, что их игнорируют. Международный правопорядок, как он есть, рушится. И никто ничего не соблюдает — ни права человека, ни международное гуманитарное право. Да, в Женевских конвенциях есть абсолютно устаревшие положения. Но общие правила защиты гражданского населения, ведения боевых действий — они очень общие. Принцип соразмерности, определения гражданского и военного объекта — они не устаревают. Просто их игнорируют, ими манипулируют и нет какой-то международной полиции, которая придет и надает по носу за это. Государства просто знают, что им, скорее всего, ничего не будет.
В 2013 году был опубликован Таллинский мануал, связанный с ведением войны в киберпространстве. Идет работа по созданию конвенции, связанной с автономными системами вооружений. Но не происходит ничего такого, что нужно было бы выносить регулирование на какой-то качественно новый уровень.
Если тот или иной удар признается нарушением международного гуманитарного права, то как наступает ответственность? Что для атакующей стороны должно последовать за этим?
Коротко и пессимистично — ничего. Если говорить о российско-украинском конфликте, у Международного уголовного суда (МУС) есть уголовная юрисдикция в отношении ситуации в Украине.
Хочу напомнить, что когда МУС, его прокуратура расследует преступления, она расследует преступления абсолютно всех, кто участвует в конфликте. А не только одной стороны. То есть, юрисдикция МУС абсолютно так же распространяется на преступления, которые были совершены конкретными физическими лицами с украинской стороны.
Другое дело, что МУС рассматривает дела только в отношении наиболее ответственных за преступления людей. Скажем, верхушки командования. А уголовные дела всех остальных должны рассматривать национальные суды по общему правилу. В нашем случае это будут украинские или российские суды.
Если говорить о Wildberries, то в идеальной картине мира во время расследования украинская сторона должна будет предоставить информацию, на основании каких данных принимались решения о нападении на каждый конкретный склад. Это не могут быть общие данные. В отношении каждого нападения должна была делаться оценка, является ли это военным объектом, соразмерно ли это нападение.
Кроме МУС, как мы знаем, существовал Международный трибунал по бывшей Югославии. Есть, наверное, какие-то еще трибуналы, которые ad hoc создаются. От чего это зависит? Рассматривает ли то или иное нарушение МУС или какой-то специально созданный трибунал?
Кроме МТБЮ был трибунал по Руанде, они оба создавались на основании резолюции Совета безопасности ООН. В нашей ситуации это невозможно, потому что у России как у постоянного члена Совбеза ООН есть право вето. Скорее всего, и Китай и даже США тоже это заблокируют. Соответственно, эта дорога закрыта.
Разговоры о создании специального трибунала по Украине есть. Но это будет не то же самое, что МТБЮ или трибунал по Руанде — это трибунал, который бы рассматривал только одно преступление — агрессивное вторжение.
И трибуналы, в общем, создаются, когда есть на это международная политическая воля. А так, у самих государств есть обязанность расследовать все нарушения. Будут ли они делать это качественно? Другой вопрос. Но такая обязанность есть.
Как я понимаю, нормы международного гуманитарного права формировались по итогам Второй мировой войны. А есть ли какой-то консенсус в отношении бомбардировок немецких городов союзниками?
Тех, кто победил, не судили — и это, возможно, задало негативный прецедент в этом смысле. Этот вопрос был предметом, в лучшем случае, умолчания. Никто не сомневается в том, что лидеров нацистской Германии нужно было судить за страшнейшие преступления, которые они совершили. Но военные преступления в том числе совершали и другие участники Второй мировой войны. И судебной оценки этим действиям нет. Можно сказать, что они были даны в форме Женевских конвенций.
Насколько я понимаю, международное право признает право государства, пострадавшего от вторжения, на самооборону. Оно как-то устанавливает пределы этого права?
Важно подчеркнуть, что международное право очень четко делит две ситуации. Первая — это вопросы, регулирующие право на начало войны, начало вооруженных действий, вооруженное нападение. Есть мировой консенсус, что Россия нарушила этот запрет, совершила акт агрессии против соседнего государства. У Украины есть право на самооборону.
А есть нормы международного гуманитарного права. И вся его логика построена на том, что его нормы применяются независимо от того, кто нападает, а кто защищается. В этой ситуации мы оставляем за скобками вопросы легитимности нападения: кто агрессор, а кто жертва. Там описывается законность военных действий вне вопроса о законности нападения.
То есть государство, действующее в рамках самообороны, должно руководствоваться теми же самыми нормами международного гуманитарного права, что и нападающее государство.
Получается, с этой точки зрения не будет разницы в подходе, например, к ударам России по складам «Новой почты» и ударам Украины по Wildberries?
Да, не будет. Тут есть только вопрос индивидуальной уголовной ответственности и ответственности государства за нарушение международного гуманитарного права. И, опять же, напомню, что удары по гражданским объектам в качестве репрессалий прямо запрещены. Если Россия разрушила гражданский объект, это не дает права Украине делать аналогичное нападение на аналогичный гражданский объект на территории России. Логика международного гуманитарного права — это не логика «око за око».
