В новом исследовании вы общались с людьми, с которыми уже говорили два года назад. Тогда они не были против войны. А как они думают теперь, что-то изменилось в их представлениях?
Мы говорили с нашими бывшими информантами, чтобы увидеть динамику и получить срез общей массы, аполитичного большинства, а не тех групп, чью повседневную жизнь война изменила особенно сильно, — например, курских беженцев или жен мобилизованных.
Многие респонденты со временем изменили свое отношение к войне и стали высказываться о ней заметно критичнее. В разговорах они уже не пытались оправдывать происходящее. Эта критика, как правило, оставалась на бытовом, неполитическом уровне: респонденты говорили о жертвах среди мирного населения, ухудшении экономической ситуации и других последствиях войны для повседневной жизни. Тем не менее критические высказывания присутствовали в интервью достаточно отчетливо и нередко были весьма развернутыми.
Как война пришла в их жизнь? В чем они ее замечают?
Война проникает в повседневную жизнь по-разному — и далеко не каждое такое вторжение одинаково нарушает привычный уклад. Более того, даже для одного и того же человека разные последствия войны могут иметь совершенно разный вес. К одним изменениям люди сравнительно легко приспосабливаются, встраивая их в повседневные практики. Так, один из информантов спокойно рассказывает о блокировках интернета: его друзья просто перешли на СМС, и жизнь продолжилась в несколько изменившемся, но все еще привычном режиме.
Совсем иначе он говорит о друзьях, которых забрали на «СВО». Здесь возможности приспособиться к новой реальности оказывается недостаточно: привычная повседневность действительно нарушается. Именно в этот момент разговор перестает быть рассказом о бытовых неудобствах и приобретает политическое измерение — информант переходит к критике власти и рассуждениям о том, что эта война никому не нужна.
А прилеты дронов?
Это вообще не появлялось в разговорах: наших респондентов это не беспокоило. Но важно отметить: во-первых, мы закончили сбор данных в начале июля, до атак на склады Wildberries. Во-вторых, мы говорили с людьми из Екатеринбурга, Йошкар-Олы, Москвы, Санкт-Петербурга и других городов, довольно отдаленных от границы с Украиной.
Не стоит переоценивать то, насколько сильно война проникла в повседневность россиян. Это несопоставимо с тем, как она проникает в повседневность украинцев. Но сейчас все меняется очень быстро, и, возможно, в будущем исследовании будут другие данные.
А как люди нормализуют проявления и последствия войны?
Об исследовании Лаборатории публичной социологии в 2024 году
В исследовании про жителей Курской области мы увидели, как у большинства людей повседневность подчиняет себе войну. Обычные куряне, живущие под обстрелами, могут нормализовать войну и встроить ее в повседневную жизнь.
Были только две категории, у которых это не работало. Это беженцы, потерявшие все: дом, хозяйство, важную часть своего мира, а также жены мобилизованных военных, которые протестовали и требовали вернуть мужей. У них изъятие мужчины из домашнего обихода настолько сильно разрушило повседневность, что адаптироваться к этому не получилось.
У нас была гипотеза, что дроны и отключения интернета могли вызвать похожий разрыв повседневности у россиян.
Это подтвердилось?
Мы пришли к интересному выводу. Россияне по-прежнему нормализуют отдельные проявления войны, пока к ним можно приспособиться и радикально не менять привычный уклад жизни, как, например, в случае с блокировками интернета. Но войну в целом нормализовать не могут.
Сам факт того, что люди не понимают, как долго будет длиться война, уже нарушает их повседневность.
У многих наших информантов в момент, когда они говорили о войне, включалось политическое мышление.
А как нормализация войны связана с политическим мышлением?
У человека получается нормализовать войну, когда он все еще может думать о ней периферийно, пока она не разрывает его повседневную жизнь. Но когда это происходит, возникают более пространные размышления: зачем нужна эта война?
В 2024 году в Москве на улице почти невозможно было случайно услышать разговор о войне. В Курской области тогда было иначе. Но все равно войну обсуждали как погоду, как бессубъектное стихийное бедствие: «Сегодня прилетел дрон. Вы видели? Да, видели». В нашем отчете есть интересный момент: включается воздушная тревога, и подростки начинают танцевать под звуки сирены. То есть пытаются вписать ее в какое-то нормальное социальное действие.
А беженцы и жены мобилизованных не могли вписать то, что с ними случилось, в нормальность. И они стали оценивать войну более субъектно — понимать, что у нее есть автор. Так появилась реципрокность в отношениях с государством — когда люди начинают думать: я отдаю на войну какой-то свой ресурс — мужа, дом, мою нормальную жизнь. Значит, я могу что-то потребовать и от государства. Прежняя картина, в которой государство живет своей жизнью, а мы своей, разрушается.
Раньше за пределами групп беженцев и жен мобилизованных о войне особо не рассуждали и адаптировали свои высказывания о ней в зависимости от того, как их спросить. Но рассуждения обычных людей в наших новых интервью становятся более похожими на эти две экстремальные группы.
Можно ли сказать, что люди готовы бороться за свои интересы, даже если они отличаются от государственных?
Артикуляция интересов происходит только внутри уже сформировавшейся группы. Что произошло с женами мобилизованных и курскими беженцами? У них были паблики, например «Подслушано в деревне Шептуновка», «Подслушано в Судже», чаты, соседские связи. Внутри этих групп люди осознали и сформулировали общие интересы. Согласно исследованиям социальных движений и коллективного действия, наличие таких связей — одно из базовых условий для объединения людей.
Можно предположить, что проблемы, которые заставляют людей объединяться в горизонтальные чаты хотя бы для обмена информацией и взаимопомощи, могут способствовать формированию коллективного интереса. Например, автомобилисты или дальнобойщики объединяются, чтобы сообщать друг другу, где можно заправиться или купить бензин.
В одиночку человек не может осознать коллективный интерес: он формируется только внутри группы.
Поэтому авторитарные государства пытаются бороться уже с этой первой ступенью — не допускать появления горизонтальных сетей, в том числе путем блокировок и отключения интернета.
Какие чувства и эмоции сейчас преобладают по сравнению с тем, что было раньше?
Мы не спрашивали респондентов напрямую, какие чувства и эмоции они испытывают в связи с войной и как они изменились со временем, поэтому можем судить об этом только по тому, что спонтанно возникало в интервью. Наиболее заметной эмоцией в рассказах респондентов была усталость от войны — ощущение затянувшейся ситуации, которая продолжает вторгаться в повседневную жизнь.
При этом ни в наших предыдущих полевых исследованиях, ни в нынешнем мы не увидели выраженного национального патриотического подъема.
В Курской области мы не увидели всплеска патриотизма на национальном уровне — усиления идентификации с Россией как страной и общенациональной солидарности. Напротив, на первый план выходили локальные идентичности и формы солидарности: жители Суджи объединялись прежде всего с жителями Суджи, жители Коренево — с жителями Коренево. Иными словами, война способствовала скорее укреплению локальной принадлежности, чем формированию национальной солидарности.
То же самое происходило с женами мобилизованных. Те, кто особенно сильно пострадал от войны, чувствуют себя группой, исключенной из общей жизни страны: остальная Россия живет нормально, а мы пострадали настолько сильно, что оказались как будто за ее пределами. Показательно: в Курской области одним из главных хештегов был «Шептуновка — это тоже Россия».
Совсем иначе чувствуют себя люди, ставшие бенефициарами войны и чье материальное положение благодаря ей улучшилось. Они, наоборот, ощущают большую сопричастность со страной, у них растет мягкий патриотизм.
В то же время аполитичные люди, когда мы их спрашиваем об изменениях в обществе, чаще говорят, что стало меньше справедливости и сплоченности, что люди стали злее. В наших качественных данных мы не видим формирования какой-либо широкой общности, в том числе и национальной.
Есть версия, что, когда люди живут под бомбежками, они больше злятся не на собственную власть, а, напротив, сплачиваются вокруг родного флага. Это уже происходит в России?
Скорее нет. Что мы увидели в Курской области? Люди начинают объединяться по принципу населенного пункта, у них усиливается локальная идентичность. Это часто проявлялось, например, в очередях за гуманитарной помощью. Жители населенных пунктов, которые были полностью уничтожены и оккупированы, роптали на людей из отселенных, но не оккупированных территорий: «У вас хотя бы дома стоят, вы можете съездить картошку выкопать».
То есть из-за нехватки ресурсов опыт войны и бомбежек скорее разъединил группу курских беженцев.
Если будет формироваться много разных групп пострадавших от войны, а ресурсов и компенсаций окажется недостаточно, между ними скорее возникнет конкуренция, чем солидарность. Условно говоря, предприниматели с Wildberries будут конкурировать за ресурсы с дальнобойщиками, у которых нет бензина. Я, конечно, утрирую, но такое может произойти.
В прошлых исследованиях вы отмечали, что люди сопротивлялись, когда их пытались вывести на оценку войны и разговор о ее причинах. Сейчас что-то изменилось?
Да, и мы удивлены. Мы составляли гайд так, чтобы сильно не провоцировать людей на разговоры о войне и политике, пытались избежать сенситивных тем. Но они сами достаточно часто и спокойно выходили на эти темы.
Причем говорить о внешней политике им проще: ее постоянно обсуждают по телевидению, поэтому люди лучше информированы и у них есть готовые формулировки. Когда речь заходит о внутренней политике, готовых ответов меньше. При этом потребность искать их становится сильнее, и людям приходится рассуждать самостоятельно.
Главный вопрос, на который они не получают ответа: когда все это закончится? Именно неопределенность становится основным фактором, формирующим ощущение усталости от войны.
Когда люди говорят: «Скорее бы это закончилось», есть ли у них понимание, кто должен это закончить?
В интервью с более политизированными и критически настроенными людьми появляется фигура Путина. Если говорить совсем просто, война закончится, когда Путин решит. Дальше эта мысль никак не развивается.
Встречаются и экономические объяснения. Например, звучит версия, что мы боремся с американцами за сферы влияния и рынки сбыта. И пока люди зарабатывают на войне, она будет продолжаться.
То есть политическое мышление у людей появляется. Оно не обязательно такое, какое мы, либерально настроенные люди, хотели бы увидеть. Но этот процесс идет. Жены мобилизованных изначально были аполитичными домохозяйками, некоторые даже не следили за новостями. Но когда они объединились в группы, у них произошел сдвиг в сознании и появились политические требования.
Чего люди вообще ждут от власти?
Людям действительно не нравятся репрессии и ограничения свободы слова. В их представлениях о том, как должно быть устроено государство, свобода слова важна. Они хотят, чтобы социальная сфера была лучше развита, а государство больше прислушивалось к людям.
Респонденты говорят: «В идеале было бы хорошо, если бы люди могли больше влиять на политику. Но сейчас война, и это невозможно». На этом их рассуждения заканчиваются.
Есть ли представление, что блокировки и репрессии все-таки можно отменить?
Мы напрямую спрашивали респондентов, должны ли люди участвовать в принятии таких решений. Кто-то отвечает, что властям виднее, ведь существует опасность атак дронов и так далее.
Другие говорят: «Конечно, мы должны участвовать, но у нас такого пока не будет». Они не видят инструментов, с помощью которых могли бы повлиять на ситуацию.
Кстати, когда речь заходит о протестах жен мобилизованных, респонденты говорят: если кто-то сейчас и может повлиять на власть, то это семьи военных — потому что у них есть право голоса.
Как война изменила ваших респондентов?
В основном они говорят, что никак не изменила. Наша гипотеза состоит в том, что у людей было достаточно времени на адаптацию. Если бы человек заснул 23 февраля 2022 года, а проснулся сегодня, он бы сразу заметил резкие изменения. Но все происходило медленно и постепенно, поэтому люди успевали адаптироваться и нормализовать происходящее.
При этом мы заметили парадокс. Есть группа респондентов — они практически не ощутили на себе последствий войны, но все равно чувствуют усталость от нее.
Их материальное положение либо не ухудшилось, либо они приспособились к изменениям. Блокировки интернета им не мешают, никого из близких на войну не забрали. Но они все равно говорят, что война затянулась и они от нее устали.
Что можно сказать обо всем обществе по итогам вашего исследования?
Нормализовать войну стало сложнее. Пока государство может предложить какую-то компенсацию, нормализация возможна. Например, нет Telegram, но работают Max и VK; нельзя поехать в Европу, но можно отправиться в Азию или путешествовать по России.
Но там, где государство не может нивелировать последствия войны, предложить какую-то альтернативу или замену, начинаются интересные процессы. У людей появляется политическое мышление.
А что ваши респонденты думают о завершении войны?
Мы задали вопрос ровно в той формулировке, которая используется в опросах: «Если Путин завтра заключит мирное соглашение, вы это поддержите?» Все ответили: «Да», даже один наш очень идеологизированный, провоенный информант. Сначала он сказал: «Было бы хорошо, чтобы Донбасс дожали». Но потом добавил: «Сколько людей там погибает… Конечно, лучше уже сегодня все закончить. И вообще, я разочаровался в том, как российские власти ведут эту войну».
Что в принципе могут дать результаты таких глубинных интервью? Допустим, мы увидели, как люди формулируют свои мысли. Что мы можем делать с этим знанием дальше?
Я свято верю, что знание об обществе способствует его гуманизации. По крайней мере, один из главных выводов, который я сделала из этих интервью: россияне — не кровожадные орки. Если их и можно в чем-то обвинить, то в том, что они слишком ценят свою нормальную повседневную жизнь. Но не в кровожадности. Распространение такого знания об обществе само по себе дает гуманизирующий эффект.
