Рассылка Черты
«Черта» — медиа про насилие и неравенство в России. Рассказываем интересные, важные, глубокие, драматичные и вдохновляющие истории. Изучаем важные проблемы, которые могут коснуться каждого.

«Общество разделилось — кто-то за насильника вставал горой»: через что прошли женщины, публично рассказавшие об изнасиловании

рассказавшие об изнасиловании, рассказала об изнасиловании, публичные истории об изнасиловании,
Читайте нас в Телеграме

Кратко

Пострадавшие от изнасилования крайне уязвимы: им тяжело найти силы, чтобы рассказать о пережитом даже полиции. Предать насилие огласке еще страшнее реакция общества может быть непредсказуемой. «Черта» поговорила с женщинами, которые решились рассказать об опыте насилия, о реакции общества на их истории и том, не жалеют ли они о своей откровенности.

«В этой системе все зависит от тебя»

Журналистка Алина Щеглова рассказала в 2019 году об изнасиловании главредом «Новгорода» Михаилом Боголюбовым. В 2021 году его приговорили к четырем годам лишения свободы 

Самыми тяжелыми были первые две недели после насилия — я их очень плохо помню. Первая мысль: хочется просто отмыться и забыть. Вторая: забыть не получится, отмыться — тоже. 

Нужно было решиться прийти в Следственный комитет — и это стоило огромных усилий. У нас нет официально механизма, когда обвиняешь человека в насилии, а потом говоришь: ой, нет, я передумала. Иначе уже на тебя должны завести уголовное дело за дачу ложных показаний. Правоохранители часто просто не принимают заявления, потому что доказательства — это слово против слова. Женщины приходят в очень подавленном состоянии, путаются в показаниях, не потому, что они что-то придумывают, а просто это очень тяжело. А следователи думают: «Если путается, значит, она все придумала». Я знала, что если подам заявление, то не смогу забрать его обратно. 

Я знала, что никто меня не ждет с распростертыми объятиями в этом Следственном комитете, что вряд ли там меня поддержат и помогут. Но все равно это было тяжелее, чем я предполагала. Ты приходишь раздавленная в кабинет, а на тебя смотрят как на букашку. «Ну, че тебе не живется? Забудь, уходи». Нет, не забуду, не уйду. Я пришла, потому что мне плохо, потому что я не хочу, чтобы кому-то еще было плохо. А я точно знаю, что человек не остановится. Один раз прокатило, не наказали — зачем ему останавливаться? 

Я заранее поговорила с несколькими людьми, нашла у них поддержку. Они сказали, что одежду, в которой это произошло, лучше принести в пластиковых пакетах, отдельно положить. Я пришла в СК с пакетами: «Вот доказательства». А они сказали: «Потом отдадите, затеряется». Так они рвались расследовать. В итоге у меня забрали вещдоки только через девять дней. 

рассказавшие об изнасиловании, рассказала об изнасиловании, публичные истории об изнасиловании,

Самым тяжелым была судмедэкспертиза. На меня смотрели как на кусок мяса, сфотографировали как на осмотре, хотя я не давала никакого разрешения. Затем отправили к обычному гинекологу [хотя проникновение было другого рода] — без его справки не могли отправить документы в Следственный комитет. Я записалась в ближайший платный кабинет, а там мне сказали, что таких справок не делают. Заведующую приходилось умолять, чтобы дали эту чертову бумагу. В итоге ее сделали. 

Следователь должен был либо завести уголовное дело, либо отказать и в течение трех дней уведомить. Прошло три дня, десять дней… Через две недели я поняла, что без огласки ничего не движется, они не шевелятся и не собираются. 

И меня охватила злость. Какого черта? Я сделала самое важное — пришла в Следственный комитет, принесла все доказательства, сказала: «Пожалуйста, проверьте, права я или нет, сделайте свою работу». Я не понимала, как же так можно: человек такое совершил, а ему ничего. Он ходит на работу как и раньше, как был главным редактором, так и остался. А у меня мир просто рухнул, почва из-под ног ушла. Эта злость помогла мне. 

В нашей системе все, к сожалению, зависит от тебя. Я решила опубликовать свою историю в телеграме. Она разнеслась очень широко. Вступился Российский союз журналистов. В общем, только после огласки в СК зашевелились. 

В СК мне говорили: «Может быть, все-таки заберете заявление?» Жена насильника звонила мне тоже. Я ответила: «Как я буду детям в лицо смотреть, что не смогла себя защитить?» 

Через две недели после огласки у меня появился прекрасный адвокат — Константин Маркин — и стало гораздо легче: уже не приходилось встречаться со следователем один на один. Адвокат меня очень хвалил, говорил, что я молодец, не напортачила при даче показаний. Союз журналистов выделил на его работу деньги. Он проверял каждую запятую, просто задолбал всех, и я ему за это крайне благодарна. 

Общество разделилось. Кто-то за насильника вставал горой. Он же уважаемый человек, главный редактор газеты муниципальной, в мэрии его хорошо знают. Мэр даже писал ему хорошую характеристику. Более того, я знаю, что по мэрии ходили с вопросами его адвокаты, пытались собрать сведения против меня. Но собирать было нечего: у меня была скучная семейная жизнь многодетной мамы, которая привозила детей в садик, шла на работу, забирала детей из садика, приезжала домой — и все. Вся жизнь. Но даже если бы и нет — какая разница? 

Пошла, конечно, и волна хейта — я получила сотни сообщений «ВКонтакте»: незнакомые люди писали гадости, желали смерти. Моей маме писали всякое. Но я просто отключила сообщения, не вникала. Сейчас я смотрю на скриншоты, которые сохраняла для следствия и думаю: боже мой, какие люди идиоты. Но я больше фокусировалась на поддержке — это для меня важнее. Очень поддержало фем-сообщество: мне писали, звонили и очень помогали в этом плане. 

Мне повезло с журналистами, большинство тактично относились. Корреспондентка «Медузы» Ира Кравцова буквально на следующий день приехала, написала роскошный репортаж — осветила с двух сторон, объективно. Ему позвонила. Мне очень важно было, чтобы даже в этой ситуации стандарты журналистики соблюдались. Ему дали слово, а что он там сказал — не мое дело. Эти статьи меня очень поддержали. Хотя я до сих пор не могу заставить себя посмотреть комментарии под ними. 

На работе редактор и пара человек поддерживали, остальные знали, но делали вид, что не знают, чтобы меня не травмировать лишний раз. Это тоже было очень мило. Мне казалось, что если я хожу на работу и беру интервью, то выгляжу, как будто все хорошо. Но как-то во время беседы с человеком, с которым мы много раз виделись, он посмотрел и сказал: «Ты вообще на себя не похожа». 

У меня сменились три следователя. А та сторона наняла трех адвокатов, которые назначали тупые экспертизы. Например, изучали мои интервью, которые я давала периодически, не подставляя себя под статью о клевете. В одной из экспертиз какой-то чувак рассуждал о том, насколько мне можно верить, судя по моим невербальным сигналам: типа я смотрю в правый верхний угол — значит, я вспоминаю, что было, а в левый нижний — выдумала. Самое смешное, что в этой экспертизе человек перепутал право и лево. И экспертиза оказалась в мою пользу. 

рассказавшие об изнасиловании, рассказала об изнасиловании, публичные истории об изнасиловании,

Только через год мы добрались до суда. Адвокаты насильника глумились, задавали по 100 вопросов по кругу, я не преувеличиваю: с кем ты живешь, с кем остались трое твоих детей, когда ты пошла, как ты вообще могла напиться до беспамятства? Господи, дети мои были присмотром с моим мужем, младшему ребенку было пять лет. Хотели меня подловить, наверное, или вывести на эмоции. Но мне очень повезло с судьей — он не давал меня унижать. Они, например, спрашивали, являюсь ли я феминисткой, видимо, чтобы как-то оговорить, — судья такие вопросы снимал.

В тот момент я себя чувствовала уже человеком, в отличие от первой недели, когда пошла в Следственный комитет. Мне неважно было, сколько лет он отсидит, мне было важно, чтобы это был обвинительный приговор. И он прозвучал. Я была очень рада видеть, как его уводят в наручниках — в этот момент я поставила точку. Я была горда собой, потому что это был тяжелый путь, и я справилась. 

Я ни разу не пожалела. Я получила гораздо больше поддержки, чем негатива, а может быть, я просто больше внимания обращала на поддержку. Если и обсуждали меня за спиной — мне это было неважно. Мне было важно именно отстоять себя. Не знаю, откуда я взяла все это силы, потому что состояние очень тяжелое, врагу не пожелаешь.

Был страх, что мое имя будут ассоциировать только с этим. Я же тогда только пришла в журналистику. Но потом я стала писать хорошие расследовательские материалы, например, про наши дороги — у нас там жуткая коррупция. И после этого начались сообщения от разных людей, которые говорили, что знают, с чем я справилась, и что мне можно доверять. Меня, конечно же, с этим ассоциируют. Но это не вся моя история. 

Чувство самоценности я восстановила еще в суде, потому что получала очень много поддержки. Я получала много писем женщин, которые говорили, что мы не смогли, но нам стало легче, потому что смогла ты. Я понимала, что не только себя отстаиваю, но и других. Многие не решаются на публичность — это очень стыдно. Я решила стать голосом этих женщин. 

У меня была психологическая поддержка, но мне ее не хватило тогда. Мне нужна была более глубокая помощь — скорее всего, психиатра. Эта травма — не порез, а перелом, который надо лечить. Сам он не пройдет. Я чувствовала, что вроде была в норме, но нет, конечно, не была. Еще во время суда я после развода с мужем вступила в ужасно абьюзивные отношения, и до сих пор это разгребаю. То есть тогда я еще даже не вышла из того кошмара и попала сразу в новый. Бесследно насилие не прошло. Я молодец в том плане, что прошла этот путь с гордо поднятой головой, но помощь все равно нужна была. Сейчас хожу на терапию, и вот сейчас я пытаюсь со всем разобраться. Наверное, год мне понадобился, чтобы в себя прийти и понять, что пора идти и просить помощь. 

Когда пишут за советами, я честно говорю, что нужно рассчитывать на свои силы. Если идешь бодаться Следственным комитетом, ты должна понимать, что уйдут не только моральные ресурсы, но и много денег [на адвоката]. 

Любая женщина, которая [после изнасилования] не пойдет в полицию, будет права. И любая, которая пойдет в полицию, тоже будет права. Тут надо соотносить свои ресурсы и свою силу, потому что это, правда, очень сложно. Вот сидишь, и напротив три человека: насильник и два его адвоката. Кто-то выдержит, а кто-то нет. И винить женщин за то, что они не выдерживают, ни в коем случае нельзя. 

Мне очень помогали истории женщин, прошедших через это ранее. Именно поэтому я сейчас каждому, кто попросит комментарии, без оглядки даю, потому что я надеюсь, что кому-нибудь, может быть, поможет моя история. Для меня важно было читать и видеть, на что я могу рассчитывать.

Несколько дней назад мне звонили из суда, сказали, что 4 декабря будет суд, в котором он просит смягчить ему наказание. На этот суд я, конечно, не поеду. Но, честно говоря, я не боюсь его, не боюсь, что встречу в городе. Такое уже было. Я уже победитель, он — насильник, и я своего добилась. 

«Если оглядываться назад, я бы поступила точно так же»

Валерия Шабельникова рассказала об изнасиловании Русланом Гафаровым в 2020 году. Тогда же его уволили из Сбербанка

В 2020 году в твиттере было несколько тредов, где рассказывалось о харассменте и изнасилованиях со стороны мужчин, которые работают в российских медиа. Я ответила на чей-то твит и опубликовала свою историю [о том, как Руслан Гафаров меня изнасиловал]. У меня маленький твиттер на 100 человек, поэтому я планировала просто рассказать историю друзьям, а не привлекать внимание или делать публичное заявление. Я просто понимала, что нужно назвать вещи своими именами и решила поддержать людей, которые высказались до меня.

До этого я делилась своей историей с подругами и слышала, что с другими это [домогательства и принуждения к сексу со стороны Гафарова] тоже случалось. Но они были не готовы поделиться своей историей, поскольку не хотели снова возвращаться к тому опыту. 

Люди, о которых мы рассказали, работали в публичной сфере. Например, Руслан на момент публикации был SMM-менеджером Сбербанка, а раньше — сотрудником «Открытой России». То есть в публикациях он фигурировал не просто как мой ровесник, а как сотрудник крупной компании. Тогда у меня появился страх, что со мной может связаться юридический отдел «Сбера» и заявит, что я опозорила их репутацию. Я не думала, что дело может дойти до них, когда публиковала свой твит на 100 человек. Было тяжело, когда ситуация вышла из-под моего контроля и мне начали писать журналисты с просьбой дать комментарий. Я решила поговорить только с ведущей программы «Женщины сверху» на «Дожде».

Также многие СМИ подписывали меня как пресс-секретаря музея, в котором я на тот момент работала. Это было неприятно. В итоге ко мне на работе подходили коллеги и спрашивали, правда ли это. Мне приходилось извиняться перед ними, говорить, что я не знала о публикациях. При этом музей был вообще не при чем.

рассказавшие об изнасиловании, рассказала об изнасиловании, публичные истории об изнасиловании,

В личном общении никаких проблем из-за публикаций не было. При этом было много хейта в комментариях. Родные были в курсе [ситуации] и у меня была мощная от них и друзей поддержка. Но был удивлен крестный, который увидел публикацию про меня в Russia Today — он позвонил и уточнил, все ли в порядке.

Меня публично поддерживали девушки, которые также написали посты в той волне в твиттере. Некоторые вступались за Руслана: в их числе была его девушка на тот момент. Я старалась не выходить на конфликт с людьми, которые его защищали, потому что не хотела ни с кем спорить и никому ничего не доказывать. Я просто рассказала все, как есть, а дальше у каждого был свой выбор — верить или нет и как на это реагировать. В личном общении было много поддержки, но публично мне не хватило солидарности.

В самом начале я очень сильно загонялась и переживала, что Руслана уволят. Не думала, что он говнюк, а волновалась за него. Сейчас мне смешно от этого. Слава богу, что его уволили, поскольку он дальше спокойно устроился на новую работу. Часто в России женщины боятся говорить о насилии, поскольку переживают, что человека посадят. Из-за этого многие и молчат.

Если оглядываться назад, я бы поступила точно так же. Я понимаю, что сделала все правильно. 

Анна Богомолова, специалистка Центра «Сестры» 

Публичный рассказ о пережитом сексуализированном насилии может привести к последствиям как для ментального, так и для физического здоровья и социального благополучия. Риск повторной травматизации высок, если рассказ о пережитом насилии встречает негативную реакцию окружающих. Но даже если все пройдет хорошо, это может актуализировать переживания и привести к обострению состояния. 

При этом у публичного рассказа о пережитом насилии может быть и терапевтический эффект: нарушается молчание, которое, вероятно, много времени было тяжелым грузом для человека. Если решившиеся рассказать получат поддержку и принятие от значимых для них людей и окружения в целом, это может вызвать чувство освобождения [от пережитого] и ощущение возврата контроля над собой, своим телом, своей жизнью.

Не существует универсального алгоритма действий в период восстановления после насилия, и рассказ о пережитом — это не обязательно и не необходимо. Опыт каждого человека на пути восстановления индивидуален. Может быть много разных причин рассказать о пережитом или не рассказывать. Также не обязательно раскрывать каждую деталь случившегося — только сами пережившие вправе определять, что, как и где рассказывать. Любое давление в этом вопросе недопустимо.