Любимовка — старейший драматургический фестиваль России, основанный в 1990 году. Это прежде всего конкурс, где каждый год из сотен присланных на опен-колл пьес эксперты-ридеры выбирают пару десятков, объясняют в арт-дирекции фестиваля. До 2001 года он проходил в подмосковной усадьбе «Любимовка» Константина Станиславского, позже — в Москве. После 2022 года часть экспертов и авторов эмигрировали, часть — остаются внутри своих стран, прежде всего России и Беларуси.
«Нам крайне важно поддерживать эту связь и вообще служить таким своего рода мостом между оставшимися и уехавшими русскоязычными театральными художниками слова. То, что сегодня фестиваль получает пьесы авторов из самых разных стран, и многие из них находятся в эмиграции, внешней или внутренней, отражает реальность сегодняшней русскоязычной культуры, в которой все оказались разбросаны. А единого физического центра, способного всех собрать, — не существует», — говорят в арт-дирекции Любимовки.
Сейчас инициативные команды проводят отдельные читки и небольшие фестивали Эхо Любимовки в разных городах и странах — там, где они сами живут в настоящий момент. Часто читки пьес на таких фестивалях проводятся на языке той или иной страны с русскими субтитрами.
«В этих условиях нам кажется важным публиковать пьесы в широком доступе на нашем сайте и на дружественных площадках — чтобы с пьесами, говорящими об актуальных проблемах, о человеческих чувствах и боли, о социальном и глубоко личном, могли познакомиться русскоязычные читатели во всем мире», — объясняют в арт-дирекции Любимовки.
В 2025 году на конкурс прислали 549 пьес, из них 30 ридеров выбрали 14.
«В этих пьесах, в каждой по-своему, поймано настоящее время: у кого-то в ловушку вербатима, у кого-то через препарирование речи, у кого-то через монтаж сообщений или воспоминаний, у кого-то через миф, у кого-то через концептуализацию обыденности», — говорят ридеры Любимовки.
Пьесы затрагивают разные темы: смерть, иронию по отношению к смерти и ужас от ее повсеместности; насилие, беззащитность человека перед лицом насилия и стойкость; чужеродность присутствия — в другой стране, в своей стране, в агрессивной среде, в родной семье.
«И все же дело не в темах, тема как будто одна — состояние настоящего неопределенного, а на самом деле катастрофы. Дело в том, как своим голосом каждый из авторов поет эту тему, пропуская через свой, довольно нежный, организм и настраивая с читателем, а мы надеемся — и будущим зрителем, невидимый, но плотный контакт», — уверены ридеры фестиваля.
«Самая страшная тайна». Александра Захваткина, Москва
Когда-то усыновленная ищет свои биологические корни, как и другие взрослые герои пьесы. Государство не хочет сообщать им имена биологических родителей, люди начинают судиться.
Действующие лица:
ДАРЬЯ
МАКСИМ, брат Дарьи
АЛИЯ, которая встретилась с матерью
ДЕНИС, которого не любили
ТАТЬЯНА, внучка репрессированного
ГОСУДАРСТВО
Когда я была маленькая
ДАРЬЯ:
Почему-то, когда я была маленькая, я не могла пойти к маме на руки. Был между нами уже барьер. Во время застолья как-то пришла крёстная, и я
сидела у неё на руках — я ребёнок, мне нужна тактильность. Взрослые выпили, и мама как-то разозлилась на меня и сказала: «Почему эта сука к тебе идёт, а ко мне не идёт?». И даже в мои семь лет мне было странно: почему так мама может говорить?
Или как-то раз я сидела в поликлинике, листала медкарту, хотела посмотреть, сколько я весила, какого роста была. А нет этой информации.
— Мама, как я родилась?
— Не помню.
В больнице, где я лежала подростком, уборщица как-то крикнула вслед: “Что ты тут вообще, приемная, бегаешь”. Я тогда расстроилась, лежала долго на кровати. Спросить маму с папой не могла: у нас не было принято на душевные темы разговаривать. Возможно, это многие поймут, когда в семье ты накормлен, напоен, у тебя есть одежда, игрушки, ручки, тетрадки — что тебе еще надо?
Однажды я все-таки попыталась спросить маму: “Вот мне в больнице сказали, что я не ваша дочь…” Она отмахнулась: “А, ерунда, болтают люди” — и быстро сменила тему.
Из-за таких ситуаций с раннего детства было ощущение — что-то здесь не так. Когда я получила паспорт, то увидела место рождения — город Калинин, нынешняя Тверь. А выросла я в Псковской области, в городе Дно.
АЛИЯ:
Я вообще была самым избалованным ребёнком из всех избалованных детей. Ну как бы у меня родители хорошо зарабатывали, всегда хорошо жили. Я отличалась всегда от всех своих родственников: была самой уверенной такой, самой избалованной. Мне на 18 лет подарили машину, я училась в хорошем университете.
Ну, в деревню мы приезжаем, тетя говорит: “Иди полы помой, типа тебе надо учиться полы мыть”. Папа подошёл, ведро ногой оттолкнул, говорит: “Она никогда не будет мыть полы”. Вот до такого доходило.
Когда я уже сына родила, мне было 25 лет, я на работе шутила, что меня с детдома взяли. А коллега подошла, говорит: “Алия, зачем ты так решила?”
Я говорю: “Слушай, Эльза, у меня даже ни одной фотографии беременной мамы нет”. Она говорит: “Ну и что? У меня тоже нету”. И всё. Это как шутка, как прикол.
Мы на работе неоднократно это обсуждали. Кто-то же прям категорично против усыновленных детей, а я всегда говорила: “А почему нет?
Представляете, вы кому-то жизнь подарите”. Мне кажется, действительно что-то бывало у меня внутри, какие-то подсказки.
ДЕНИС:
Я родом из Томска. Моего отца звали Степан. Как мать звали, я не знаю. У меня есть сестра старшая Марина. Есть брат — не знаю, старший или младший. Фамилия моя настоящая Шиков. Денис Степанович. Вот эту информацию я получил — больше никто ничего не знает.
Я помню отрывки из детства — все такое печальное, грустное. Помню мужиков в квартире всяких. Потому что мать у меня… ее же не зря прав родительских лишили.
Родители, которые меня усыновили, брали меня сначала несколько раз на выходные. Присматривались. У меня есть фотографии, где я маленький совсем — симпатичный пацан. И как-то я им приглянулся, наверное. И отец мне подарил машинку, модельку.
Я ей даже не играл, а в руках всегда держал. Спал — в руке держал. Мылся — ходил с ней в руке. Кушал с ней в руке. Чтобы не украли. Потому что всякое дерьмо в детском доме происходило.
В день усыновления меня везли в отцовской машине — точно такой же, как он мне модельку подарил. Жигули, ВАЗ 2106, песочный.
Я тогда быстро влился в семью. Наверное, я сам по себе человек такой, подстраивающийся под ситуацию.
У меня были ругани постоянно с бабушкой, мамой моей мамы. Я считал, что только отец меня может наказывать. Отец, он в милиции работал. Ну, немного жестокий человек был. И ремень был, и по соплям я получал, и в живот получал за какие-то проделки. Меня наказывали голодовкой. Ну, допустим, провинился — меня не кормили. А в последний раз меня так наказывали в детском доме. И у меня как-то это все отложилось. Я даже иногда сейчас дома, бывает, поругаюсь с женой и такой: «Ешьте сами, не сяду за стол». Как самобичевание, что ли.
И вот бабушка, когда мы в очередной раз ругались, хотела мне ремнем дать. И я лег на кровать, и ногой начал ее отпинывать, помню. И она сказала, что жалеет, что взяли, типа, взрослого.
Единственное мое хорошее воспоминание — это когда я уезжал в деревню к деду. Это отец мамы. Он меня научил всему, что я сейчас умею. Руками работать, с инструментами. Дом построить. В лесу по несколько месяцев жили. Это для меня отдушиной было. Плюс клубы деревенские. Я там пользовался популярностью: брейк-дансом занимался, на дискотеках устраивал такие виражи!
Алкоголь там был. Как я говорю всегда: в четырнадцать лет я спирт пить бросил. Я курил еще в садике. Я в детском доме курил. И даже, я помню, как клей мы нюхали, старшаки нам показали. Я все это попробовал в жизни до пятнадцати лет и оставил.
Мам, помоги мне найти
ДАРЬЯ:
Когда я училась в университете, мама заболела раком и умерла. Мы с папой приехали в гости к крёстной, маминой подруге, на какой-то праздник из разряда 8 марта или 23 февраля.
Папа вышел прогревать машину, и крестная сказала: «Все, я не могу больше терпеть, чего она живёт и не знает». Муж пытался ее остановить — «Она же просила не говорить», — а я сидела и думала: даааа, сейчас будет что-то очень интересное. И она мне рассказала в двух словах: когда ты была маленькая, 3-4 месяца, тебя из Твери привезли. И я с этим пошла дальше жить.
Выхожу, сажусь в машину к папе, отворачиваюсь, у меня текут слёзы, я захлёбываюсь. Я не знала, что мне с этой информацией делать. У папы я не смогла спросить: такие у нас отношения. Он молча меня везёт домой, я молча выхожу из машины, поднимаюсь в квартиру, там истерю, звоню брату в истерике: «Я тебе не родная?». Он был на какой-то вечеринке: «А какая разница? Ты что, меня любить не будешь?»
Потом я позвонила нескольким маминым подругам. Одна сказала: «Я ничего не знаю, всё-всё, до свидания». А вторая ко мне приехала и немножко со мной поговорила на эту тему. Она подтвердила частично слова крёстной. И всё — на тот момент эта тема была закрыта. Я заканчивала университет, мне казалось, что ну и ладно, буду дальше жить.
А перед 30-летием я конкретно задумалась: кто я? Я же не могла, как в мультике Лунтик: я родился из яичка, и какие-то бабушка Жужа и Шмель меня подобрали. Хотя, кстати, есть серия, где Лунтик пошел выяснять, кто его родил. Даже Лунтик нашел свою биологическую маму, потому что это не может волновать.
Мне казалось, что дальше жить не имеет смысла, пока ты не знаешь о себе какую-то данность. Меня пришибло на эту тему, вплоть до суицидальных мыслей. Кто я такая, я вообще откуда?
Близился мой день рождения, 2 ноября, и я сидела в кафе, листала Инстаграм и почему-то зашла на страницу к знакомой по одному проекту, Оле Шестаковой. А она там маму биологическую ищет! Она писала в своем посте: если у вас такая же ситуация, вы можете мне написать.
Я ей написала, мы созвонились, она меня поддержала и самое главное — подселила в мою голову мысль, что вообще-то это нормально — знать, кто ты. Потому что первое, что я чувствовала при желании задать вопросы папе был стыд, как будто я хочу своровать что-то чужое. Меня воспитывали так, что нужно быть удобной, поэтому мне было не свойственно говорить о том, чего хочу я.
Я позвонила папе и сказала, что все знаю. Он мне все подтвердил и сказал, что будет только лично разговаривать на эту тему. В ближайшие выходные я поехала из Санкт-Петербурга в Дно.
ДЕНИС:
Я считаю, что приемного ребенка невозможно полюбить настолько. Собаку можно полюбить сильнее, чем неродного ребенка.
Через четыре года у родителей свой сын родился. Мне было, получается, 10 лет, когда родился брат Артем. И я сразу же почувствовал какую-то ревность. Я же знал, что я детдомовский, а у них свой родился.
Как объяснить, что я чувствовал на тот момент? Ну, чувствовал, что нахер меня вообще взяли. У брата моего все было: и компьютеры, и велосипеды. У меня компьютера никогда не было. Мне никогда велик не покупали родители. Брату отец давал машину — мне вообще никогда не давал рулить. Или я с братом разговариваю по телефону, и он мне говорит: “Сейчас, погоди, отец звонит”. А мне отец вообще никогда не звонил.
У меня была обида к родителям. Конкретно к отцу больше. Потому что мама все равно как-то проявляла сочувствие, когда мне отец люлей давал. А на отца я очень сильно злился. И боялся его.
У нас звонок был дверной, он мелодию играл «Подмосковные вечера». И звук засова до сих пор помню. Как, блин, перед расстрелом. Щелк-щелк — и все.
Я футболом занимался. Отец тоже футболом занимался. Но когда я вместо школы ходил на вторую смену тренировок, отец про это узнал и запретил мне футболом заниматься. А я неплохо играл в футбол, у меня даже кличка была во дворе — Дель Пьеро. И я психанул и больше никогда не связывался с футболом, хотя очень любил.
И тогда у меня учеба пошла на нет. Я вместо футбола уходил с уроков в шалаши какие-нибудь: сигарету покурить, чего-нибудь выпить, чего-нибудь поджечь.
Я считаю, что это какой-то протест был. На уроки я приходил без тетрадок, без рюкзака, я с пакетом ходил. В школе многие знали, что меня усыновили.
Я себя позиционировал, что я не как все. Я никого не встречал усыновленного — у всех были семьи. А я ходил такой: мне вообще пофигу на все эти ваши семьи и любовь.
АЛИЯ:
У мамы была подруга, тетя Аля. Она все детство меня воспитывала. Папа на Север ездил, мама по сменам работала, и меня всегда ей оставляли.
В конце ноября у тети Али был день рождения, юбилей, мы отмечали в ресторане. Все так хорошо выпили и пошли к ним домой. Ну, туда-сюда, кто чай пьёт, кто болтает. И тетя Аля, хорошо пьяненькая, такая говорит: «Ой, доченька моя, доченька, вот когда умирать буду, только тогда скажу». И я просто взяла её за руку, завела в комнату, посадила её на пол и говорю: «Давай говори. Меня что, из детдома взяли?». Она так на меня смотрит: а ты откуда знаешь? А я не знаю, почему именно это мне в голову пришло! Я взяла её на понт, как говорится.
Я в Верхнем Услоне родилась, это под Казанью. Получается, моя биомать поехала туда сделать аборт на 6-м месяце беременности. То ли у неё был аборт, то ли она так родила — непонятно. Она дала мне имя Диляра.
Когда тетя Аля все это рассказала, у меня просто истерика была. Я только начала оправляться после смерти мамы, и тут второй удар! Как меня так жизнь испытывает? У меня как будто целый мир остановился.
Тетя Аля рассказала, что мама перепрятала документы о моем удочерении, и они находятся в деревне, в кармане пиджака. А когда мама умерла, Алмаз, моего папу так зовут, весь дом перерыл в поисках этих бумаг, но ничего не нашел.
Все, думаю: надо ехать в деревню. Это число 28 ноября было, а 3 декабря у мамы была годовщина смерти — у нас, татар, мусульман, принято поминки справлять.
Ну, значит, мы справили поминки в деревне, папа спит в соседней комнате, а я начала смотреть пиджак. Это папин старый пиджак, он его не носил. И там в старом-старом файле такие желтые листки, и они скомканы. Мое свидетельство об удочерении, выписной эпикриз с Верхнего Услона и выписка с отделения патологии новорожденных, где все-все-все болезни указаны. Я их взяла, быстренько сфотографировала, саму трясет. Я себя каким-то сыщиком на тот момент чувствовала.
Перед тем, как в город из деревни уезжать, я к маме на кладбище зашла. Я не особо в это верю, но говорю: “Мам, помоги мне найти”.
Потом я позвонила своей подруге, она юрист, и говорю: Тань, так и так, надо что-то делать, искать, давай подумаем, как. Приезжаю в город, и она мне звонит: «Слушай, я тут группу усыновленных нашла. Там про какого-то детектива пишут».
Я обратилась. Просто свое свидетельство о рождении ей отправила — и вся информация была у меня через два часа.
ГОСУДАРСТВО:
Статья 139 Семейного кодекса Российской Федерации, “Тайна усыновления ребенка”:
Пункт 1. Тайна усыновления ребенка охраняется законом. Судьи, вынесшие решение об усыновлении ребенка, или должностные лица, осуществившие государственную регистрацию усыновления, а также лица, иным образом осведомленные об усыновлении, обязаны сохранять тайну усыновления ребенка.
Пункт 2. Лица, указанные в пункте 1 настоящей статьи, разгласившие тайну усыновления ребенка против воли его усыновителей, привлекаются к уголовной ответственности.
ДАРЬЯ:
У нас такой закон касаемо взрослых приемных, что ты не имеешь права ничего узнать. Ты всю жизнь должен отпрашиваться у мамы с папой, чтобы узнать, когда ты родился. То есть свои данные ты можешь получить только с помощью твоих приемных родителей, сколько бы тебе ни было лет.
ГОСУДАРСТВО:
От Министерства социальной защиты населения Тверской области:
Уважаемая Дарья Викторовна, Министерство социальной защиты населения Тверской области по вашему обращению об оказании помощи в поиске биологической матери сообщает:
В соответствии со статьей 139 Семейного Кодекса Российской Федерации тайна усыновления охраняется законом и не может быть разглашена против воли усыновителей.
С уважением, заместитель министра С. М. Ермакова
ДАРЬЯ:
До этого я уже звонила в ЗАГСы, в органы опеки, в соцзащиту, но получила лишь какие-то ухмылки, насмешки.
ГОСУДАРСТВО:
Зачем вам это надо, девушка? Ваша мама вас бросила, она предатель. Успокойтесь. Какая разница, кто вас родил?
ДАРЬЯ:
Было бы классно, наверное, иметь какой-то тумблер, который отключает у тебя жажду знаний элементарных вещей про себя. Но это так не работает.
Я потом уже организовала чат взрослых усыновленных, потому что мне казалось, что должно быть место, куда такие люди могут прийти и спросить: что мне делать? Потому что нет этой информации, негде взять список документов, если человек сам лично этот опыт не прожил.
Бывает, пишет человек: «Мне всё равно, кто меня родил, мои мамочка- папочка приёмные самые лучшие». А через месяц-через два смотрю, и этот человек, который бил себя в грудь, что не будет никого искать, спрашивает: “А какие там документы-то надо вообще заполнить?” Потому что нет ни одного человека, которому не интересно, кто он.
А сама тайна усыновления, если вообще заглянуть глубже, осталась со времен сталинских репрессий, когда были враги народа. И чтобы эти их дети, оказавшись в детском доме… Им меняли даты рождения, чтобы их не нашли, отдавали в приемные семьи, все им меняли. Потому что была угроза для жизни. Сейчас угрозы для жизни уже нет, но традиция осталась.
ТАТЬЯНА:
А это мой родной дед вообще-то говоря, и это семейная тайна, с которой я живу с детства.
Мне с детства говорили, что он пропал без вести на Великой Отечественной войне. Очередное 9 мая наступало, и я подумала: ведь сейчас есть интернет, я в интернет забью фамилию и отчество деда.
В первую очередь дед у меня выскочил в базе данных репрессированных — вот так сразу. На фронт его призвали в 1942 году. Он тогда был начальником водного хозяйства Чарского района в Казахстане, гидротехником. Его на войне арестовали.
Бабушка из Казахстана уехала достаточно быстро. Наверняка ей было очень страшно, что его арестовали. Я думаю, она бежала.
Когда она замуж вышла за второго супруга, она взяла его фамилию, и он удочерил мою маму. Маме поменяли и фамилию, и отчество. Она была Раиса Федоровна Шаталова — стала Раиса Васильевна Куринная. Маме эта смена фамилии не нравилась. Ее в классе дразнили: куриная, гусиная, петушиная. Она рассказывала, что не могла привыкнуть к новой фамилии. И она помнила, что про отца ей не разрешали рассказывать, что был другой отец.
ГОСУДАРСТВО:
20 июня 2018
Управление федеральной службы безопасности Российской Федерации по Курской области Литвиновой Т. В.
Уважаемая Татьяна Викторовна, направляем в ваш адрес архивную справку в отношении Шаталова Фёдора Игнатьевича 1904 года рождения, уроженца Щигровского района Курской области.
Для получения копии документов из материалов архивного уголовного дела Вам необходимо предоставить документы, подтверждающие родственную связь.
Начальник подразделения В. В. Гладышев
Архивную справку деда мне прислали сразу, но я пыталась добиться, чтобы почитать его дело. Для этого надо было подтвердить, что я его внучка и получить справку об удочерении мамы. Вообще-то говоря, ее трудно получить из-за тайны усыновления, из-за этого самого закона.
ГОСУДАРСТВО:
21 февраля 2019
Министерство юстиции Республики Коми Т. В. Литвиновой
Уважаемая Татьяна Викторовна! Министерство юстиции Республики Коми сообщает, что согласно статье 47 Федерального закона об актах гражданского состояния тайна усыновления охраняется законом.
Работники органов ЗАГСа не вправе без согласия усыновителей сообщать какие- либо сведения об усыновлении и выдавать документы, из содержания которых видно, что усыновители не являются родителями усыновлённого ребёнка.
Заместитель министра Е. В. Береговая
ТАТЬЯНА:
Одна юридическая структура мне голову проморочила: раз деньги взяла, еще раз. В общем, в конце концов, «Мемориал» согласился мне помочь, взял это дело на себя.
В суде мне отказали. Отказ удивил меня, рассердил. Потому что причин-то нет, чтобы не раскрывать информацию! И родители, и усыновители давно умерли. Кто может быть против? Мама — его дочь — согласна, она его помнила. Я с детства знала имя родного деда, его не скрывали. И всё равно тайна усыновления.
ДАРЬЯ:
Помню, шла по Невскому, и папа мне звонит. Ну он такой, без прелюдий:
«Так, тут какая-то Орлова Вера Игоревна, 14 августа…». А я уже видела, как эти свидетельства об усыновлении выглядят. Я понимаю, что Орлова Вера Игоревна — это моё имя, фамилия и отчество, данное мне при рождении, 14 августа – это мой настоящий день рождения. Мы с папой сделали запрос в ЗАГС Твери, и пришло мое повторное свидетельство об усыновлении.
Я зашла в «Буквоед», разговаривала с ним по телефону посреди зала, в полном оцепенении. Я вообще из тела вылетела и осознать не могла в полной мере.
Там было написано, что Орлова Вера Игоревна передана на усыновление таким-то людям и становится Емельяновой Дарьей Викторовной с днём рождения 2 ноября.
Я пошла к подруге, она снимала в центре большую комнату, взяла вина, мы с ней врубили песню Меладзе «Салют, Вера». Я плакала.
— Настя, ты представляешь, я Верой была.
Это не укладывалось в голове. Я разозлилась, что мне поменяли дату рождения. Это не нормально, так не должно быть. Человек рождается и умирает один раз. Ты не Бог, чтобы этим распоряжаться. Мы же не переписываем родственникам даты смерти — ну, не знаю, чтобы удобно было на Пасху ходить.
Есть люди, которые говорят: “Мне было бы всё равно…” Нет, тебе не было все равно, если бы с тобой это случилось. Ни вы, ни ваш друг, ни кто-либо другой не пойдёт в паспортный стол просто так менять себе дату рождения.
Для взрослого приёмного вопросы самоидентификации в этом мире глобально важнее, чем для человека, который родился в своей семье, с настоящим днём рождения и никогда в атмосфере тайны не жил.
АЛИЯ:
Она занимает руководящую должность у нас в республике. Она не из простой семьи. Он тоже кто-то — они все кто-то.
Первое, что было – облегчение. Для меня было важно, что я как бы из нормальных. Ха, я вам говорила, что гены пальцем не раздавишь!
А мне подруга говорит: “Ты помнишь, как в 1-й класс зашла с ноги? Мы с тобой все не хотели дружить, потому что ты была самая вальяжная”.
Ну, у меня всегда так, я не знаю, почему. Потом я очень дружелюбная, всем помогаю, всех люблю, но изначально я прихожу вот так. Подруги говорили: у тебя же на лице все написано, невозможно так воспитать.
К биологической матери у меня, кстати, не было никакой злости, осуждения. Мне было важно, что я не из семьи алкашей, и важно, что я была своей религии. Я ей написала сообщение в WhatsApp: “Я такая-то такая-то, моя удочерительница умерла и перед смертью сказала, что вот, Низамеева Фирая… Подскажите, пожалуйста, вам что-то известно об этой женщине?” Она спросила, где я живу и удобно ли будет встретиться через неделю.
Я готовилась к этой встрече — вот когда в парня влюбилась и ждешь, когда он тебе напишет. Я надела самое красивое платье. Для меня было важно показать всю себя, какая я замечательная и как все у меня хорошо.
Мы встретились в кафе. Мы с ней одновременно пришли: я смотрю, она идет — я же фотографию уже ее нашла. И я быстрее пошла. И она, получается, заходит и ко мне как бы приобняться подходит. Я говорю: “Здрасте, я Диляра: Она говорит: “Ну нет уж, тебя же, мол, она назвала Алией”.
Для меня было самое важно, чтобы она от меня не откупалась. Для меня это как плевок в спину был бы, если бы она мне сказала: “Забудь про меня, вот тебе что-то и все”. Меня бы это обидело. А сейчас вроде время прошло, и я думаю: “Да почему бы и нет, лучше бы откупилась”.
Ну, мы сели. Я просто сидела такая и типа улыбалась. Я ее увидела и как- то обрадовалась. Для меня это было как будто я еще родственников нашла. Типа: ой, моя семья прибавилась. Типа: ой, я, оказывается, нормальная. Такие чувства у меня были.
Я с ней похожа — не сильно, но похожа. И мой сын — копия вот этой моей биологической мамы. У меня сын с голубыми глазами. А у нас никого нет с голубыми глазами. Никого.
Она плакала. Один раз сказала «ты меня извини». Вся дрожит, таблетки пьет, воду пьет, не знает, как начать. Говорит: “Ну, в общем про себя расскажи, как ты вообще, где училась, работаешь”. Я немного рассказала, потом она уже начала свою историю рассказывать.
Она, получается, приехала в Казань учиться. Не поступила. Но при этом она сразу же стала работать в исполкоме города Казань! В 90-е годы работать в исполкоме 18-летней девушке — явно ее туда устроили.
Биологический отец был ее на 22 года старше. Она забеременела. Говорит: «Мне было интересно, что такое секс. Вот я приехала из деревни такая вся наивная. Я с ним встретилась три раза. А потом он изменил мне с моей соседкой по общежитию, я их застала».
Она долгое время не знала, что беременна. А когда узнала, то договорилась и поехала в Верхний Услон. Там ей вызвали преждевременные роды. На следующий день она уехала домой.
Она попросила меня никому ничего не говорить: у нее родители взрослые, папа диабетик, инсульт-инфаркт, плохо станет. Я говорю, а вы мужу не хотите рассказать? “Нет, нет, нет, нет”. У вас хотя бы одна подруга знает? “Никто не знает”.
ДАРЬЯ:
Я такой человек реактивный в плане действий. В октябре все это началось, а в августе я уже встречалась со своим биологическим братом.
