Можем ли мы сказать, что запрос на справедливость в России растет?
Справедливость — одна из базовых концепций, так скажем, русскоязычного миропонимания. Институт социологии РАН с 1995 года проводил опросы: на основании каких ценностей должно строиться будущее России. В 1995 году справедливость назвали 44% респондентов. С 1997-го по 2014 год было некоторое снижение — до 22% в 1998 году. А с 2020 года опять рост — до 33% в 2025 году. Как мы видим, запрос на справедливость появился не сейчас.
Все эти годы справедливость или занимала первое место среди важных для респондентов ценностей, или второе, уступая «порядку» (2000 год) или «закону» (1998).
Кстати, если смотреть на показатели за 25 лет, то видно, что те ценности, которые начальство пропагандирует, гражданами мало востребованы. Например, нация, империя, СССР, возвращение советской власти — популярность таких ответов только снижается.
Державность — до 10% в 2023 году. А в лидерах остается великая русская тройка — справедливость, мир, порядок. В 23-м году на четвертом месте и в 25-м на третьем — права человека.
Удивительно.
А на следующем месте в 2023 году свобода — 17%. Побольше, чем нация и православие вместе взятые. Патриотизм, наша официальная религия, — всего 11% в 2023 году и 17% в 2025-м. Заметно периодическое снижение: в 2022 году было 16%, а в 23-м стало 11%. Просто не знаю даже, что и случилось.
Есть еще исследования факультетом политологии МГУ ценностей среди молодежи 22-го года. Справедливость — 67,8%. То есть это не поколенческое явление.
Как люди понимают справедливость?
Самая большая трудность для социологов — это понять, что люди, собственно, имеют в виду, когда они говорят «справедливость». Оно может означать совершенно противоположные вещи.
Иногда справедливость — это закон, а иногда — отступление от закона. Иногда это милосердие, а иногда воздаяние.
Понимают ли люди справедливость как равенство? Иногда — да, а иногда — нет. Иногда справедливо сделать исключение из общих правил для кого-то, потому что человек слабее или больше пострадал или, наоборот, больше сделал для других.
Кому адресован запрос на справедливость?
Парадоксальный патримониализм российской политической культуры состоит в том, что высшее начальство воспринимается как инстанция, к которой можно апеллировать. Во-первых, против начальства поменьше, которое поступает несправедливо, а во-вторых, даже против установленных правил. Высшей инстанции придается часто почти божественный статус, к которому можно обратиться и поперек злоупотреблений нижестоящих, и поперек самой нормы.
То, что в некоторой степени можно назвать культом Сталина, выраженным во фразе «Сталина на вас нет», — тоже, как ни странно, не проявление какой-то природной кровожадности и любви к массовым расстрелам, а все тот же запрос на справедливость, который иными способами не находит себе никакого разрешения, никакого ответа.
«Сталина на вас нет» ведь говорят кому? Это ведь говорят не соседу и никогда не говорят про самих себя. Это говорят начальству. Сталин — это такой суровый бог, к которому можно обратиться для того, чтобы он наказал зарвавшихся начальников.
То есть парадоксальным образом Сталин воспринимается как антиноменклатурная фигура. Это исторически абсолютно неверно, это политически абсурдно и морально сомнительно, но, если пытаться распаковывать «народный сталинизм», то он состоит именно в этом.
Какие вы можете вспомнить события до кейса Долиной, которые вызывали такое же бурное возмущение несправедливостью?
Граждане в принципе возмущаются проявлением привилегий. Но тут тоже все не так линейно.
Самая популярная реакция на какие-нибудь антикоррупционные разоблачения — «конечно, начальник построил себе дворец, и каждый на его месте построил бы». Начальство должно выглядеть как начальство и жить как начальство, чтобы мы признавали его, так сказать, легитимным властителем.
Если начать вспоминать примеры возмущений какой-то воспринимаемой (всем обществом) несправедливости, то задним числом удивляешься, вокруг какой мелочи шум-то был. Не по поводу наиболее кровавых или преступных проявлений начальственного самовластия. Это как раз довольно часто пропускают мимо ушей.
Хотя, когда сын Сергея Иванова сбил старушку, то это людям не понравилось. Потому что каждый мог представить себя на месте старушки, а на месте мажора за рулем представить себя труднее.
Помните ли вы скандал, когда на детском шоу «Голос» ребенок Алсу как-то несправедливо, как посчитал народ, победил?
Да, и в результате этого скандала итоги голосования отменили.
Мне по этому поводу звонила «Комсомольская правда», чтобы я им объяснила, почему народ так возмущается. Вот что им этот «Голос»? Если бы я могла сформулировать набор критериев, по которым можно вычислить и предвидеть народное возмущение, то я, наверное, стала бы политтехнологом, каковым я не являюсь. Но когда такие события происходят, каждый из нас может в душе своей найти следы этого чувства — «совсем стыд потеряли».
У всех есть дети, которые участвовали в конкурсе поделок или которым нужно было срочно сделать человечка из желудей. То есть каждый может себя поставить на место родителей, чьего ребенка оценивают несправедливо.
То есть повод должен отзываться у каждого?
Когда проводница выкинула кота из поезда, тоже поднялась волна народного гнева. Не надо быть психологом, чтобы почувствовать в этой истории какой-то перенос. Ощущение «я/мы — кот в поезде», как-то овладело народными массами. И трудно было не заподозрить, что за этим котом скрывается что-то другое.
К тому времени уже прошло два года войны, про которую нельзя было говорить, нельзя было жаловаться, что тебя убивают, нельзя оплакивать своих убитых — ими предлагалось гордиться. Но почувствовать себя беспомощным существом, которого из теплого вагона выкинули на заснеженный перрон и там тебя разорвали собаки, мог каждый. Мне до сих пор кажется, что история с котом — это реакция на мобилизацию.
А ситуация с блэкаутами, которая в приграничных регионах разворачивается, почему не вызывает такого возмущения? Тут ведь людей «выкидывают на холод»?
То, что вы сейчас говорите, сама эта терминология — сегрегационная. Где-то там приграничье, прифронтовые области. Какие приграничные регионы? Это Российская Федерация, такая же, как и во всех остальных местах. Но нет. «Они там» живут своей особой «прифронтовой» жизнью. «Они там», наверное, к этому уже привыкли.
Российское общество атомизировано и лишено инструментов объединения. Если нельзя создавать партии, НКО, нельзя организовать СМИ и разговаривать с людьми, то общество будет атомизировано. Тогда оно очень легко делит себя на группы. И оно как-то мгновенно решило, что приграничье — это как будто почти уже не Россия.
В самом радикальном виде это проявляется по отношению к так называемым новым территориям, на которых, по мнению всей остальной России, вообще не люди живут. Этому уже не то, что за четыре года, а все восемь лет достаточно свидетельств и в опросах общественного мнения, и в административной практике. Их считают второсортными существами и «зетники», и милитаристы, и поддерживающие войну.
То есть эта проблема только для узкой группы людей?
Локальные несчастья не будут возмущать, потому что в сознании людей это касается кого-то другого. Мобилизация была ужасна, потому что она прошла по всей России. История с Долиной воспринимается как возмутительная, потому что у всех либо есть квартира, либо желание ее получить.
Если, не ровен час, вымерзнет город Курск, то это, боюсь, будет волновать только тех, кто там живет и у кого там родня.
Давайте теперь про реакцию власти. Почему Верховный суд так быстро отреагировал на общественное возмущение в случае Долиной?
Реакция для наших властей, которые, подражая своему начальнику, больше всего любят все замотать и подождать, может, само рассосется, — действительно, была довольно быстрая.
Но, во-первых, долинский кейс не политический, общественное возмущение им не воспринимается как политическая угроза. Но одновременно может восприниматься как угроза социальной стабильности — именно из-за универсальности этого случая.
Многие из нас, обратив взор в свою душу, увидят, что их биографию последних 30 лет можно описать как череду стремлений к расширению жилплощади. Ипотека — это универсальный ответ на вопрос и кто виноват, и что делать. Зачем женились? Для чего работали? Какие цели перед собой ставили? Почему пошли на войну? Почему не возражали против войны? Ипотека. Вот что такое жилье и жилищная проблема.
Я думаю, что власть предержащим это известно. Чудовищное количество опросов проводится по всей Руси. Думаю, эти данные стекаются, в том числе, в политический блок администрации президента. По опросам видно, какое подавляющее большинство считают ситуацию с квартирой Долиной несправедливой. Против такой волны идти все-таки страшновато.
Второй фактор — ситуативный. Сменился председатель Верховного суда. Поэтому для него поднять на знамя искомую справедливость — самое золотое дело для того, чтобы красиво, ярко и выпукло ознаменовать начало своей новой карьеры. При этом он важный человек на вершине нашей властной иерархии, потому что в бытность генеральным прокурором возглавлял кампанию по деприватизации и конфискационным искам — кампанию по перераспределению активов. То есть у него есть мандат на разного рода высокопрофильную активность.
А почему повышение НДС пока не вызвало такой волны флешмоба в интернете?
НДС — это сложная материя, мало кто знает, что это такое, а цены все время растут. Это как возмущаться, что зимой похолодало. В России рост цен считается естественным процессом, за который никто не в ответе.
Отключение интернета?
По итогам 2025 года проблемы с отключением мобильного интернета и блокировками действительно вошли в топ событий, тревожащих респондентов. Но люди присоединяются к протесту самым безопасным для себя способом.
Блокировки — это решение начальства. Против него возражать и выступать стремновато. А Долина и Лурье — это конфликт хозяйствующих субъектов. И вроде как начальство еще не высказалось и ничего не запретило. Тут можно занять сторону, заявить позицию и проявить активность [на момент начала флешмобов — Черта], не будучи немедленно за это наказанным.
Может ли неполитический безопасный протест перерасти в политический, создать угрозу режиму?
Приведу пример из нашей недавней истории, как это случилось. У нас в 2017–18 годах был целый ряд протестных кампаний. Шиес, Ярославль, Екатеринбург, Петербург — где только не. Мы это называли ситуативным городским (преимущественно, Шиес — исключение) протестом. В 2018 году это привело к тому, что четыре главы региона не смогли переизбраться. Трое просто проиграли, четвертого быстро поменяли, отменив выборы в Приморье. Протесты против реновации в Москве 2017 года привели к кампании в Мосгордуму в 2019-м. В 2019 году это вылилось в шумную, громкую, массовую кампанию в Москве: сначала за Голунова, а потом без паузы за независимых кандидатов в Мосгордуму. Есть мнение, что вот эта ситуация и дальнейшее снижение популярности власти в 2021 году из-за ковида, собственно, привели к решению начать войну.
Протест против реновации был типичным лоялистским протестом за имущество. А начальство такого не боится. Но эта кампания дала людям опыт совместного действия, самоорганизации и объединения. И когда предоставилась возможность точно так же действовать, но уже в политическом контексте, они этой возможностью воспользовались.
Какие условия должны соблюдаться для конвертации «неполитического» протеста в «политический» (беру эти термины в скобки, ибо всякий протест, разумеется, политическое действие, вне зависимости от темы)? Например, близость избирательной кампании, которая проходит в условиях относительной свободы, публичные площадки, которыми можно воспользоваться, какие-то СМИ, которые о вас напишут. Если же ничего этого нет, то какой бы ни был успех вашего предыдущего протеста, он затихнет и позже сменится другим, таким же ситуативным, и столь же лишенным политических последствий.
У нас как раз скоро выборы в Госдуму. Там может проявиться запрос на справедливость?
Аккуратно скажу: что-то в этом роде у нас начинает происходить, но только с поправкой на то, что четыре года идет война, действует военная цензура, и совершенно другой, невиданный в постсоветскую эпоху уровень репрессий.
Поэтому народному недовольству будет очень сложно хоть как-то себя манифестировать. Возможно, какое-то диффузное, рассеянное, не находящее выхода народное недовольство будет пытаться себя проявить.
Я этого не утверждаю, но, думаю, целесообразно рассмотреть такой вариант развития событий в качестве рабочей гипотезы, которую время подтвердит или опровергнет.
Что нужно для того, чтобы это имело политические последствия?
В политологии есть известная двухступенчатая формула принятия решений в политических системах, сформулированная политологом Габриэлем Алмондом: артикуляция интересов и агрегация интересов. Выражение недовольства, возможность как-то сказать, что вам жмет, — это артикуляция интересов. Алмонд писал, что это дело элит в широком смысле медийных, например, — артикулировать. А потом должен наступать следующий этап — агрегация интересов. Это формулировка политического предложения. То есть сначала мы говорим «масло подорожало», а потом мы говорим «давайте национализируем маслобойни» или заставим торговые сети держать потолок цен, или ввезем много масла из соседней страны, или введем талоны на масло — это все варианты политических решений.
Автократии, которые не хотят, чтобы к ним кто-то лез с предложениями и вообще говорил, что им делать, стремятся к тому, чтобы второго этапа не произошло. Поэтому они уничтожают все институты и инструменты, которые могут это сделать: парламенты, партии, независимые СМИ, экспертные институции и другие полезные штуки, посредством которых артикуляция может перейти в агрегацию.
При этом «вякать» разрешают, потому что артикуляция без агрегации — деньги на ветер, сказал бы Алмонд, если бы был до такой степени знаком с русским языком.
Поэтому пока обсуждаемый нами запрос на справедливость, если он и существует, будет в неструктурированном виде плавать в информационном поле (пока артикуляция не перешла в агломерацию — Черта). И не найдется никого, кто напишет это на своем знамени, сформирует какую-то колонну, построит ее боевой свиньей и пойдет туда, где принимаются решения.
Вот за тем, чтобы ничего подобного не произошло, автократии следят очень внимательно.
А предстоящие выборы?
Как мы говорили, обстановка сильно изменилась и с 2018 года, и с 2017-го, и с 2021-го. Политические условия сейчас, конечно, крайне неблагоприятны для любых политических проявлений. И организаторы электоральных мероприятий будут очень стараться, чтобы выборы не стали «фактором дестабилизации», как они это формулируют на своем языке. То есть чтобы выборы не стали хоть каким-то средством для людей выразить себя политически и заявить свои требования.
Но все же выборы — это такой карнавальный период, когда можно собираться больше трех и вроде как тебя, наверное, не побьют. Сейчас я бы не поручилась, что прям не побьют, но, может, побьют не сразу.
Коллега Кынев пишет, что в 2025 году наблюдался некоторый рост явки на региональном и местном уровнях, который, с одной стороны, легко объяснить введением электронного голосования. Но он все же аккуратно предполагает, что, может быть, существует запрос на политическое самовыражение в безопасной форме.
Опять же, коллега Минченко выступил недавно с большим интервью, в котором говорил, что, поскольку всем понятно, что универсальное желание российского народа — это окончание войны, то наиболее выгодный для власти момент закончить войну был бы где-нибудь в августе.
Во всенародной эйфории, на каких бы условиях мир ни был заключен, никто, кажется, не сомневается. Логика коллеги Минченко состоит в том, что хорошо бы провести выборы в тот момент, когда радость от мира еще присутствует, а последствия окончания войны еще не наступили.
Это было бы очень убедительно, если бы политтехнологи, ответственные за парламентские выборы, занимались бы и ведением войны тоже. Но это не так. Поэтому их никто особенно спрашивать не будет, в какой именно момент им выгодно войну закончить. Но сама эта логика мне кажется валидной.
А как с запросом на справедливость у элит? Их нещадно сажают, забирают имущество. Могут ли они как-то проявить себя в такое нестабильное время выборов?
Сейчас ломается постсоветский, я бы даже сказала, пост-сталинский номенклатурный договор, согласно которому, чем бы ни закончились аппаратные войны, номенклатура не убивает друг друга и не трогает семьи друг друга. Даже если наказывают главу клана — семья остается со своим имуществом.
Нынешние конфискации очень масштабные, и они затрагивают максимально широкий круг людей: детей, бывших жен, бывших тещ, водителей, жен водителей и так далее. Это очень тяжело для номенклатуры, потому что принадлежность к системе должна была гарантировать им безопасность. Это то, ради чего они отрекаются от всего человеческого в себе, поддерживают войну, поддержат любое людоедство — ради своих привилегий. Привилегия состоит в том, что их жизнь безопаснее, чем жизнь простолюдина.
Я думаю, что это публика слишком труслива и инерционна для того, чтобы задумать, не говоря уже осуществить, какое-то коллективное действие.
Мы простых россиян горазды обвинять в том, что они на коллективное действие не способны. Так вот, элиты способны на него еще меньше. Они даже, знаете, ТСЖ организовать не в состоянии в своем коллективном кооперативе «Озеро».
Периодически московские, российские, советские, постсоветские элиты попадают в это положение. С ними это случилось при Иване Грозном, при Петре I, который заставлял их всех служить по 25 лет и отдавать детей точно так же на службу — то есть, по сути, сделал их крепостными. С ними это случилось при Николае I, с ними это случилось при Сталине.
Каждый раз, пока их убивают, разоряют и гонят на ту или иную случайную войну, они ничего не делают и ждут. А потом, когда судьба избавляет их от очередного великого вождя, начинают перепридумывать социальный порядок, дабы он сохранил их привилегии, но как-то защитил от очередного фантазера на престоле. После Ивана Грозного и Смуты они собрали Боярскую думу и посадили на престол Романовых. После Петра через череду дворцовых переворотов они добились указа о вольности дворянства, который был переподтвержден Екатериной Второй, и далее все остальные Романовы правили в интересах своего дворянства.
После Николая, который устроил чиновничеству и дворянству почти такую же каторгу, как Петр, и загнал их в Крымскую войну, которую проиграл, они сумели, пожалуй, наиболее адекватно ответить и организовать Великие реформы. Это тот случай, когда российский правящий класс ближе всего подошел к осознанию, что им нужны не привилегии, а правила, не исключения, а нормы, не положняк, а закон.
Очередной раз это случилось при Сталине, который убивал их массово и убивал их детей, жен, внуков и так далее. После этого они перепридумали коллективное руководство и генсеков, правящих в интересах номенклатуры. Такой договор работал до самого последнего времени. Его сломала война.
Как-то все неоптимистично — только ждать, когда что-то извне произойдет.
Я не торгую оптимизмом — я просто говорю быстро, поэтому у людей возникает такая иллюзия.
Я не верю в коллективное действие этих людей, но моя личная надежда, и как политолога, и как гражданина, состоит в том, что, когда судьба очередной раз предоставит им возможность, они поступят не как после Сталина, а как после Николая I. Напомню, что реформаторами эпохи Александра II были не революционеры, не оппозиционеры, не вернувшиеся эмигранты, а сотрудники его отца. Те же люди, которые работали при Николае в так называемое свинцовое семилетие — самый страшный период его правления.
Как выяснилось, именно эти, так сказать, меднолобые николаевские чиновники все это время хранили в своем столе проекты реформ: земской, судебной, пенитенциарной, и, last but not least, военной. По крайней мере, некоторые из них.
И в эпоху Великих реформ они эти планы сумели реализовать. Вот вам оптимистический сценарий.
Либо уровень деградации этих людей таков, что они решат оставить систему, как есть, решив, что насилие — это наша жизнь, и весь вопрос в том, чтобы самому стать верхним насильником. Тогда они дождутся, что следующий перевешает их детей. Они ведь вечно боятся, что их перевешают революционеры. На самом деле чаще всего их убивает их же собственный начальник.
Далеко же мы с вами зашли, разговаривая о справедливости.
