«Немцы разбрасывали жвачки, а наши ребята за ними бросались»
В июне 1978 года в Калугу приехала очередная делегация из немецкого округа Зуль. Западные гости ездили в город уже почти десять лет: это были журналисты, школьники, рабочие. И наоборот, из Калуги в Зуль, тоже отправлялись делегации. В Калуге даже открылась гостиница «Зуль», а в Зуле — ресторан «Калуга». Стороны обменивались подарками, чиновничьими речами и обещаниями укреплять дружбу.
Но в опубликованной много лет спустя дневниковой записи калужанина Виктора Баркунова очередной визит немцев выглядит не слишком торжественно. Немецкие гости, писал он, «стали разбрасывать жевательные резинки, а наши ребятишки, как воробьи, бросались за ними». Потом в ресторане произошла драка: местные избили туристов.
Говорит ли этот случай о том, что советская модель примирения провалилась? Или это единичный инцидент, а культурная дипломатия все же добилась своих целей?
Сразу после войны вопросы вины и примирения между воевавшими народами еще не были на первом плане. «Речь шла о выживании: не было еды, жилья. В Берлине, например, было разрушено 50 процентов жилого фонда», — говорит историк Елизавета Зубюк.
Позже в ФРГ и ГДР сложились две разные модели отношения к нацистскому прошлому. В западной Германии воспоминания о нем поначалу скорее вытесняли: государство отмежевалось от нацизма, но бывшие члены НСДАП интегрировались в общество и госаппарат. Перелом начался в 1960-е — с процессов над нацистскими преступниками. Одновременно взрослело новое поколение, которое спрашивало родителей: «А что делали вы?».
К 1970–1980-м признание ответственности за нацистские преступления стало в ФРГ частью политической культуры. Важным символом этой модели стало легендарное коленопреклонение Вилли Брандта в Варшаве в 1970 году.
А в ГДР пошли другим путем. Это государство считалось наследником коммунистов и жертв нацизма. «Советские военные и администраторы не взращивали у восточных немцев вину. Им предлагали позитивную повестку: мы вас наконец-то освободили, и теперь у нас с вами открывается новая жизнь», — рассказывает Зубюк.
Виновников — нацистов, реваншистов, милитаристов — выносили за пределы нового общества. Позитивная повестка опиралась на имена Эрнста Тельмана, Розы Люксембург и других мучеников немецкого рабочего движения. «Можно было взять историю антифашистов и построить нарратив, в котором немцы были, по сути, жертвами. И с ними СССР будет дружить. Это, конечно, облегчало диалог», — говорит историк.
Так создавался образ «другой Германии» — Тельмана, подпольщиков и узников концлагерей.
С ужесточением холодной войны этот нарратив несколько изменился: нацистов теперь помещали на запад, а восточные немцы называли себя победителями. «Когда в 1970-е обер-бургомистр Восточного Берлина Герберт Фехнер приехал в Москву, он уже утверждал, что освобождение Германии от фашизма — это заслуга восточных немцев», — отмечает Зубюк.
«Я страстный филателист, пришлите марок»
Первое послевоенное десятилетие в ГДР было временем советского управления оккупированной территорией, где важнейшую роль играла пропаганда. «Культурная дипломатия — это действия в обе стороны. В эти годы немецких сотрудников привозили в СССР, проводили выставки, показывали фильмы. Но это не был обмен», — объясняет историк Зубюк.
В конце 1950-х произошел перелом: на смену односторонней пропаганде пришли массовые связи. Важной вехой стало создание в 1958 году Союза советских обществ дружбы. «Ячейки Союза были в каждом университете, в каждой школе; бригады дружбы создавались на производствах. Старались вовлечь как можно больше людей», — рассказывает Зубюк.
Каждой организации спускали установку: начать дружить с каким-то коллективом в ГДР. И советские люди искренне хотели присоединиться к этому процессу, говорит историк. «В архиве я находила письма людей, которые хотят начать с кем-то общаться в ГДР и просят горисполком помочь найти себе друга по переписке. Чтобы, конечно, потом туда поехать», — объясняет Зубюк.
Переписку использовали даже как бюро знакомств. «Например, письмо из СССР: “Я молодой человек, ростом 192 см, брюнет с голубыми глазами. Ищу молодую немку, с которой можно переписываться”. То есть это конкретно его инициатива», — замечает Зубюк.
Похожие письма приходили также из ГДР. Я страстный филателист и был бы очень рад, если бы Вы прислали мне несколько марок, — писал Манфред Кребс из Лейпцига. — У меня к Вам еще одна просьба. Не могли бы Вы сообщить мой адрес какой-нибудь молодой, симпатичной девушке? Свое фото я пошлю ей, когда она мне напишет».
Мода на дружбу по переписке охватила и школьников. «Следуя примеру моих друзей, которые переписываются со своими советскими друзьями, я тоже хотела бы переписываться с кем-нибудь, — писала 13-летняя Ютта Херих из Саксонии мэру города. — Не могли бы вы дать мне адрес девочки моего возраста?»
Но у этой дружбы были строгие рамки. Адреса давали только «сверху», а за содержанием писем внимательно следили. Как отмечается в монографии «Советская культурная дипломатия в условиях холодной войны», эту роль часто поручали учителям и родителям. «Было бы очень полезно, если бы вы сами стали переписываться с родителями девочки, которая изъявит желание переписываться с вашим сыном. В ходе переписки просим держать нас в курсе дела», — говорится в документе из архива Общества дружбы, который приводится в монографии.
Разговоры сводились к красоте городов и обмену поздравлениями, отмечает Зубюк. Вот содержание типичного письма: «Из фотоснимков и рассказов я познакомился с Вашей прекрасной, неоднократно воспетой столицей Москвой. Но я хотел бы познакомиться с ней еще ближе и лучше. Ее достопримечательности живо интересуют меня».
А если участники переписки выходили за рамки формальностей, письмо могли вернуть.
Государство создавало массовые связи между гражданами СССР и ГДР, но ограничивало пространство для личного общения. За обменом любезностями могло так ничего и не последовать.
Так, в 1984 году школьник из Потсдама Маттиас приехал с классом в Москву и познакомился с девочками Катей и Ниной. После возвращения он написал им, ответила только Катя: «Добрый день, Маттиас.У нас все хорошо. До свидания. Катя. Желаю удачи». Обратного адреса на конверте не было. Маттиас воспринял открытку одновременно как теплое приветствие и как осторожный сигнал, что продолжать переписку не стоит.
Впрочем, бывали и исключения, когда переписка действительно создавала личные связи.
Как калужский фронтовик подружился с военнослужащим люфтваффе
В ноябре 1957 года в газете «Новая Германия» вышла заметка с заголовком «Две подруги: Лейпциг — Киев». В ней говорилось о первом визите главы киевского горисполкома Алексея Давыдова в Лейпциг. Вскоре состоялся ответный визит. О приеме немецкой делегации газета писала красочно: вокзал был празднично украшен, а встречать немецких гостей будто бы вышел «весь город».
В 1961 году Ленинград и Дрезден заключили договор о побратимстве. А к 1989 году таких пар городов было уже десять.
Как появились города-побратимы
В 1969 году немецкий Зуль стал городом-побратимом Калуги. В 1941 году Калуга пережила немецкую оккупацию, которая продолжалась 79 дней. В Калужской области немецкие войска создали еврейское гетто. При отступлении в декабре 1941 года немцы убили часть его жителей. Историк Зубюк рассказывает, что ее родственники были свидетелями тех событий и память о них передавалась в семье.
Однако менее чем через три десятилетия Калуга уже принимала друзей из ГДР.
Одним из “архитекторов” этой дружбы оказался журналист Александр Бекасов. Он сам прошел войну, а затем возглавлял калужскую областную газету «Знамя». В 1969 году он написал письмо в Союз журналистов ГДР с просьбой найти регион, с которым калужские коллеги могли бы переписываться и обмениваться опытом. Пришел ответ из округа Зуль. Уже в декабре 1969 года первая делегация калужан приехала в Зуль на праздник окружной газеты «Свободное слово». Ответная делегация приехала в Калугу на ее 600-летие в 1971 году. Сам Бекасов организовывал совместные мероприятия, писал в своей газете колонки о дружбе и поездках.
Зачем Бекасов писал в ГДР? Неужели фроновик хотел наладить отношения с немцами?
«В документах осталась эта легенда. А то, что не осталось в архиве, — скорее всего, пришла разнарядка из Союза советских обществ дружбы: нужно заводить больше связей между советскими и восточногерманскими городами, — предполагает Зубюк. — Удивительно, что Бекасов сам имел боевой опыт, участвовал в наступательных операциях. А Хельмут Линке, главред газеты “Свободное слово” в Зуле, служил в люфтваффе. То есть это люди, которые буквально воевали друг с другом».
В 1970-е Бекасов и Линке стали близкими друзьями. А еще — лицами советско-германской дружбы. Говорили ли они о войне? Данных об этом исследовательница не нашла. Но их дружба выходила далеко за рамки служебных контактов. «Я работала с личным архивом Бекасова. Он дружил семьями с главным редактором зульской газеты. Они ездили друг к другу в гости даже после того, как оба уже не были главными редакторами», — рассказывает Зубюк.
Еще Калуга и Зуль налаживали связи между школами и университетами. Первая школа имени Фрица Заттлера в Зуле и 13-я школа Калуги обменивались посылками с рисунками и сувенирами, а позже — регулярными письмами.
«Когда я защищала диплом, пожилые московские профессора вспоминали с придыханием, как молодыми студентами ездили по обмену в ГДР или принимали у себя студентов. Они прекрасно понимали, что их слушали, что с ними ездили агенты. Но все равно радовались возможности пообщаться. Все очень хотели попасть в ГДР или принять оттуда гостей, потому что у них было все самое передовое: мода, кино, музыка», — рассказывает Зубюк.
«Абсолютно проверенные люди»
«Пошли в гостиницу “Зуль”, чтобы купить что-либо из сувениров для Васи. Но ничего, кроме открыток, не купили. Вся гостиница была забита немцами из ГДР. У входа стояло шесть новеньких красных “Икарусов”. Шоферы были одеты в темно-синюю форму с эмблемами на фуражках.
— Вот так подтягивают нашу Русь дружеские связи, — сказал я, — а за этим столько темного, грязного, что это вот отношение к немцам воспринимается как показуха», — писал в своем дневнике калужский журналист Виктор Баркунов.
За фасадом дружбы, массовых переписок и обменов оставалось много неизвестного. И главный вопрос — говорили ли калужане с жителями Зуля о войне. И если говорили, то как.
По словам историка Зубюк, вся система была устроена так, чтобы общение оставалось прежде всего официальным и контролируемым. «Базовая идея поездок между городами заключалась в том, что контакты должны были оставаться довольно безличными. Советских граждан даже не пускали в дома к немцам. Исключением были только дети: им можно было жить в семьях. Всем остальным — только в гостинице. Желательно было дружить по работе, а личных контактов не налаживать», — объясняет Зубюк.
Так было удобнее следить за разговорами. Рядом всегда был «товарищ майор» или сотрудничавший с КГБ переводчик. Сходить без него (например, в какое-нибудь заведение) не разрешали, говорит историк.
Попасть в группу встречающих или отправиться в поездку мог далеко не каждый. «Это были абсолютно проверенные люди. Если студенты — то члены комсомола», — поясняет Зубюк. Поводом для отказа могла стать и национальность. Например, историк нашла письмо ветерана войны, который жаловался, что его в который раз не берут в поездку в Берлин по обмену. Он подозревал: дело в том, что он татарин.
Иногда при личных встречах все же удавалось обсудить что-то более личное, чем погоду и рекорды в соцсоревнованиях. Но, по словам Зубюк, свидетельств об этом сохранилось очень мало. В отчетах переводчиков такие разговоры вряд ли могли появиться: пересказ реальных бесед мог повредить их работе.
«Сейчас мы в целом знаем об этой культурной дипломатии достаточно мало. В основном это официальные отчеты, почищенные от живого. Там нельзя увидеть живой нерв: как представители двух народов и государств, которые друг друга убивали, встретились и хотят что-то друг другу сказать в глаза. Этот нерв полностью нивелирован», — говорит Зубюк.
«Я находила так называемые “книги дружбы” с восточноберлинской стороны. Это самодельные книги: коллажи от руки, сделанные коллективами, которые работали в магистрате Восточного Берлина, то есть в мэрии. Там про войну ни слова. В основном — про туризм: что мы увидели в Москве, Ленинграде, Петергофе, какую оперу посмотрели в Большом театре», — рассказывает Зубюк.
Война в Украине как бум побратимства
Связи между городами не исчезли вместе с ГДР. Побратимство сформировало институциональную и экономическую основу, которая пережила объединение Германии и распад СССР. Например, в Калуге в промышленности нулевых активно развивалась кооперация с Германией, говорит Зубюк.
Люди, которые в магистрате Восточного Берлина занимались культурными связями с Москвой, продолжили эту работу после объединения Германии.
«В 2019 году в Калуге проходил последний международный съезд городов-побратимов. На несколько дней со всей Европы приезжали представители муниципалитетов, обсуждали новую экономическую повестку, подписывали договоры, строили планы. Все работало буквально как 50 лет назад», — рассказывает Зубюк.
С началом войны в Украине связи стали разрывать или замораживать. Так, Зуль приостановил отношения с Калугой, но окончательно не разорвал. Но при этом немецкий город отказался устанавливать побратимские связи с украинским Подольском, хотя такое предложение было.
«Они сказали: война закончится, а как наши российские партнеры из Калуги будут относиться к тому, что мы установили связи с украинским городом во время войны? Это очень спорное решение местного самоуправления. Местные христианские демократы были за, но решение все равно застопорили», — рассказывает Зубюк.
Но пока прежние связи европейских и российских городов распадались, институт побратимства стали использовать для помощи Украине.
«В Украине начался бум городов-побратимов, и эти связи используются как гуманитарный канал. В 2022 году и позже многие беженцы отправлялись по этой линии в Европу, особенно в Великобританию. Университеты принимают студентов, города — беженцев. Там эта традиция живет в лучшем своем воплощении», — считает Зубюк.
Россия же использовала форму побратимства в противоположном смысле, полагает историк. «В 2022 году Санкт-Петербург стал побратимом Мариуполя.По логике побратимства города должны быть из разных стран. Получается, таким образом вы сами признаете, что Петербург и Мариуполь находятся в разных странах», — говорит историк.
А еще побратимом Мариуполя стал Грозный, который тоже пострадал от федеральных военных, подчеркивает Зубюк.
«Оправдание не дает возможности осмыслить опыт преступлений»
Формальные, управляемые сверху процессы все же давали людям возможность общаться и налаживать связи. Участники массовых обменов были инструментом политики, но одновременно создавали отношения, которые позднее помогали культурному и экономическому сотрудничеству.
«Главное — не отказывать людям в агентности», — говорит Зубюк: ведь кого-то в Советском Союзе действительно «из-под палки заставляли писать письма, но кто-то втягивался и продолжал по собственной инициативе». «Их заставляли не преступлениями заниматься, а налаживать контакты. Они были орудием культурной дипломатии, но все равно строили свое будущее своими руками», — считает Зубюк.
Массовость контактов снижала взаимное отчуждение во времена холодной войны.
«На муниципальном уровне невозможно было отменить общую международную политику и заниматься, например, свободной торговлей или научными обменами, — говорит историк. — Но не тыкали пальцем ни в западных, ни в восточных немцев. Мне кажется, благодаря массовости, которую советская культурная дипломатия приобрела в конце 1950-х, не было какого-то адского недопонимания. Бывали бытовые, пьяные драки, но это не переходило в драки стенка на стенку».
Отказ от коллективного обвинения помогал устанавливать контакт. Встречи не строились на публичном унижении немцев: им оставляли возможность самим говорить об ответственности своих семей и нежелании повторять совершенные преступления.
«В бургомистров Гамбурга и Мюнхена на Пискаревском кладбище в Ленинграде не тыкали пальцем: это вы виноваты, это ваши родители. Они сами приходили и говорили: да, это, наверное, наши родители, но мы не хотим повторять их ошибок. Мы хотим двигаться с вами дальше, и спасибо, что вы тоже хотите с нами сотрудничать», — рассказывает Зубюк.
Но это обернулось и проблемой, считает историк
«Когда ты даришь полное оправдание, ты не даешь возможности осмыслить военный опыт, опыт совершения преступлений, геноцида и Холокоста. В перспективе это медвежья услуга. Не было признания вины, было только воспевание антифашистского прошлого, социалистических и революционных мучеников. Последствия мы видим в Германии и сейчас», — считает Зубюк.
Но историю отношений СССР и ГДР нельзя переносить на Украину как готовую модель: политические условия несопоставимы, говорит она. «Восточная Германия была зависимым от Советского Союза государством. У России с Украиной будет другая логика взаимодействия», — считает историк.
Но все равно опыт прямых и массовых связей может стать ориентиром — будь то связи между городами, университетами или людьми. «Можно ли будет использовать этот опыт после окончания войны России с Украиной? На этот вопрос пока сложно ответить», — заключает историк.
