Реакцией наинцидент18 июля в отеле в Кахетии мужчина вошел в номер к россиянкам и ударил одну из них: у женщины диагностировали перелом носа и сотрясение мозга. Девушки заявили, что конфликт начался из-за русской речи, защита мужчины — что они оскорбляли гостей свадьбы и облили жидкостью аппаратуру; после возбуждения уголовного дела в Тбилиси прошел марш в его поддержку, а спор перерос во взаимные оскорбления на национальной почве с избиением российской туристки в Кахетии стало множество агрессивных и ксенофобных высказываний. До этого возмущение соцсетей вызвала темнокожая актриса, выбранная на роль Елены в «Одиссее». Эта массовая истерия показывает, что вокруг нас стало больше ксенофобии?
Хороший вопрос, давайте попробуем понять, как он устроен. Если нас интересует, больше стало ксенофобии или меньше, значит, мы уверены, что ее можно как-то измерить. Делать это научились около 100 лет назад — метод называется «шкала Богардуса». Людям задают вопросы типа: готовы ли вы работать с человеком конкретной национальности, готовы ли к тому, чтобы он стал членом вашей семьи, нормально ли вам жить с ним в одном городе, в одной стране. По ответам считается индекс.
Теперь отступим на шаг назад. Чтобы мы задумались, как замерять ксенофобию, надо было когда-то в прошлом решить, что это проблема, которую надо отслеживать. Для нас это очевидность, а когда-то спорили примерно как сейчас, ругались и обзывали друг друга. И в итоге решили, что ксенофобия — это плохо.
Сейчас в социальных сетях мы видим что-то похожее. Есть вещи, которые людей беспокоят, но пока не имеют такого же четкого вердикта: хорошо это или плохо или в чем здесь проблема — в А или Б. Соцсети — это своего рода лаборатории, в которых это коллективно выясняется.
Почему какие-то события вызывают столь бурную реакцию?
У людей есть ценности, то есть системы координат, которые подсказывают, когда возмущаться. Событие должно поставить под угрозу важную для нас ценность.
Чтобы мы заметили, почувствовали, что ценности под угрозой, проблема должна воплотиться в конкретном эпизоде.
Например, у поляков и украинцев недавно был свой вариант свадьбы в Телави. В автобусе в Бельско-Бяле в Силезии взрослый поляк накричал на девочку-украинку. Видео ушло в соцсети, и дальше все как у нас. Между поляками и украинцами в Польше взаимные претензии типа «местные — приезжие» накапливались, их обсуждали где-то на кухнях, а потом вдруг происходит что-то совсем мелкое по масштабу, но с таким сюжетом, чтобы сразу многие в нем узнали «таких, как мы» и «таких, как они».
Почему реакции бурные? Краткий ответ — потому что коллективные. Получается своего рода резонанс, коллективная волна. В проблемных случаях этих коллективных волн возникает сразу несколько. Когда они встречаются, получаются странные, на первый взгляд, разговоры: «Приезжие должны уважать традиции» — и в ответ: «Мужчине бить женщину недопустимо».
Есть и третий: бить женщину нельзя, но, если она русская, можно.
Это следующая стадия, когда две позиции столкнулись и надо их как-то совместить друг с другом. Тогда же начинается коллективное расследование, что на самом деле произошло. «Русская туристка» оказалась украинкой с российским паспортом, про мужчину с кулаками сначала раскопали, что он чемпион по боксу, потом выяснили, что все-таки нет. Все детали разбирают, как под микроскопом, проверяют, что важно и что правда. В соцсетях, как в настоящей лаборатории, взвешивают, какая ценность важнее, при каких условиях и почему.
А какая ценность так зацепила русскоязычный сегмент соцсетей в кахетинской истории? У нас в России разве мало насилия в отношении женщин?
Чтобы ответить, надо собрать массив и хотя бы пару недель с ним повозиться. Пока этого нет, можно поиграть в догадки. Отпуск с подругами на выезде — это для многих женщин узнаваемая ситуация из жизни. Как в таких поездках с безопасностью — это уже волнующая тема. Грузия — популярное место отдыха, поэтому вопрос практически важный.
Мужчин мог зацепить сюжет «чужаки нападают на наших женщин». Он, если верить истории, еще какой мобилизующий: от Троянской войны до «Марсельезы» и Ку-клукс-клана. Наконец, поверх всего — постоянная тема последних лет: где и как граждан России ограничили в правах в ближнем и дальнем зарубежье. Какая кнопка сработала сильнее — это уже надо изучать. Из общих соображений, включаться в спор могли с разными мотивами, и каждый вносил что-то свое: кто-то — права женщин, кто-то — стереотипы о грузинах.
А обязательно причислять человека к какой-то, в данном случае национальной, группе?
В этическом правиле «в человеке надо видеть личность» много полезного, но общие категории, хотя бы возраст и пол, тоже дают важные подсказки. Чтобы частный случай стал поводом для разговора об общей проблеме, надо увидеть в нем представителей определенных категорий.
Это универсальный способ, с помощью которого люди и общество распознают проблему. Так было с рабством, избирательными правами женщин, расовым неравенством.
Чтобы решить проблему, сначала нужно ее увидеть, а для этого нужны активисты, которые рассуждают категориями. Рассуждают они чаще всего непримиримо и на повышенных тонах. Сто или двести лет назад современники думали о том, какие суфражистки и противники рабства фанатичные и нетерпимые. Наверное, такими и были, но, как мы теперь считаем, принесли пользу.
Эти агрессивные споры с переходом на национальности кажутся однозначно вредными. Но у вас выходит наоборот.
У меня выходит, что в этих спорах люди заняты чем-то важным для себя, а вред и польза могут быть странно перемешаны. Обобщающие категории, групповая солидарность, координаты добра и зла — без них мы, по большому счету, не люди. Но из них, как из конструктора лего, можно собрать что-то хорошее, а можно — ксенофобию и оправдание насилия.
Мои представления о добре и зле — мои собственные и одновременно моей группы. По происхождению это результат коллективного выбора. Где-то рядом коллективный выбор другой и координаты другие. Так было всегда, но соцсети сделали это прозрачным. Раньше ты не знал, что думают в другой стране, в соседней квартире, а теперь вынужденно наблюдаешь в реальном времени, как другие высказывают что-то совсем неприемлемое.
Вся эта множественность позиций, несформированность общих координат добра и зла оказалась на поверхности. Выносить это, конечно, бывает по-человечески сложно, эволюция нас к такому не готовила.
В интернет-спорах встречается такой аргумент: россиянин не вправе жаловаться, возмущаться или оппонировать, потому что он представитель страны-агрессора. Насколько это связано с поиском справедливости, а насколько — с другими социальными механизмами?
Хороший повод обсудить, как вообще выглядит поиск справедливости. В социологии за эту тему в конце XX века взялись Люк Болтански и Лоран Тевено, два французских социолога. Их исходная точка была в том, что люди в обычной жизни начинают говорить о справедливости, когда их интересы сталкиваются, возникает спор и кто-то должен уступить. Например, если это автобус, кто должен сидеть и открывать ли форточку. Сказать, что справедливо так-то, — это способ решить ситуацию в свою пользу.
В этом широком смысле затыкание кому-то рта в интернете, хорошо это или плохо, к поискам справедливости имеет самое прямое отношение. Проблемная ситуация, в которой аргумент пускают в ход, все та же: интернет слишком прозрачный, неприемлемые чужие всегда в зоне видимости.
А как определить, где это затыкание рта справедливо, а где нет?
Очевидно хороший вариант — это когда одна сторона предложила аргумент и другая согласилась, что это справедливо. Очевидно плохой Болтански и Тевено назвали нелегитимными оправданиями — когда одну группу физически исключают.
В медиа и соцсетях это называют «расчеловечиванием»: когда другая группа — это что-то вроде вещи, которая человеком никогда не станет. Так было у нацистов с «низшими расами» или в евгенике, которую Болтански и Тевено приводили как пример.
Когда кто-то говорит, что граждане России должны заткнуться, это тоже до некоторой степени исключение. Хотя эта форма более мягкая, это не физическое уничтожение.
С обеих сторон мы имеем дело с такими social justice warriors — «борцами за социальную справедливость».
Предмет спора — признаем ли мы порядок вещей, который стоит за требованием. Когда предлагают замолчать в библиотеке или дома, когда бабушка спит, нам ясно почему, и это кажется справедливым. Другой вариант возникает в спорах о свадьбе в Кахетии. Один из чувствительных сюжетов этой истории — как относиться к аргументу «Молчи, женщина!». Мы все понимаем, что за ним стоит: патриархальный порядок с его правилами и традициями. Аргументы, почему это недопустимо, тоже четкие.
Теперь, внимание, вопрос: за аргументом «россиянам нельзя возмущаться» мы найдем настолько же разработанный проект?
Например, Катя Марголис продвигает систему, в которой россиянин должен либо воевать за Украину и финансово помогать ей, либо молчать. Справедливо ли требовать оплачивать право говорить жизнью или свободой?
Это полезная работа: прояснить систему ценностей, чтобы нам стали понятны ее правила. Справедливости ради, это не чисто авторский проект, настолько же важна аудитория, которая его разделяет и помогает отшлифовать.
Чтобы решить, справедливые ли требования, послушаем критиков. Упрек, который мне чаще всего попадался: рисковать чем-то серьезным требуют люди, которые сами ничем таким не рискуют, сидят в безопасном месте. Эту философию разделяемого риска никто, мне кажется, не излагал подробно, но для людей она явно что-то значит.
В этой системе всегда много значил, назовем его так, баланс страданий: «Россияне не должны говорить о своих проблемах, потому что украинские в сто раз весомее». Сейчас, после горящих складов Wildberries, вокруг этого тоже идут споры.
Корректно ли применить к этой системе эксперимент Ролза о справедливости? Будет ли ее сторонник предъявлять к себе те же моральные требования, если он окажется не венецианской художницей, а работницей склада Wildberries в Воронеже?
Я тоже люблюаргументПринцип справедливости Ролза предлагает оценивать устройство общества, не зная заранее, какое место ты сам в нем займешь. Справедливы те правила, на которые ты согласился бы, рискуя оказаться в положении самого уязвимогоРолза, или, простыми словами, «если бы я была на их месте». Но мы можем, как Болтански и Тевено, наблюдать, какие моральные аргументы разные группы выстраивают на практике. Мне интереснее второе: как абсолютно логично и из лучших побуждений прийти к выводу, что какие-то люди, например я, во всем на свете виноваты и никаких прав не имеют.
В споре между уехавшими и оставшимися — тот же механизм исключения?
Основной механизм, кажется, другой: объяснить себе, почему необязательно слушать других. Они, может быть, и неплохие люди, но оказались в обстоятельствах, в которых все их высказывания стали испорченными. Проверенный способ — найти у них «стокгольмский синдром» или «выученную беспомощность». Психологи, насколько я знаю, очень критично относятся и к тому, и к другому. Автор модели «выученной беспомощности» Мартин Селигман от нее отказался, но интернету все равно: слишком удобная наклейка.
Про уехавших говорят, что они не общаются с реальными людьми, поэтому их мнения больше ничего не значат. Тоже хороший предлог, ничего не скажешь.
В итоге появляютсяэхо-камерыЭхо-камеры — это информационная среда, в которой человек в основном сталкивается с мнениями, совпадающими с его собственными. Из-за этого его взгляды постоянно подкрепляются, а противоположные позиции кажутся редкими, странными или ошибочными.. Если ты исключаешь из своей ленты в соцсетях неприятных людей, которые говорят недопустимые вещи, можно себя поздравить: ты часть этих эхо-камер. Это не ругательство, а реальный способ организации людей.
Он позволяет сохранять уверенность в своей правоте в мире, где от информации не спрятаться, а оценки сложны. Это такой же результат социальной эволюции, которым можно было бы восхищаться, если бы не его неприятные последствия.
У каждой остро обсуждаемой темы есть некоторый жизненный цикл. За четыре с половиной года было несколько судьбоносных тем, когда люди, считавшиеся единомышленниками, вдруг поняли, что их что-то разделяет.
Про туристку в Кахетии в моей ленте и уехавшие, и оставшиеся написали одно и то же.
Спасение в том, что споров много и проблемы в них разные. Это означает, что с кем-то ты расходишься в одной теме, а в следующей вы, наоборот, на одной и той же правильной стороне. Связи поддерживаются, картина мира получается чуть более взвешенной.
Что вы можете посоветовать, чтобы в этих спорах продолжать размышлять, а не обижаться и злиться?
Как справляться с эмоциями, знают психотерапевты, можно у них найти подходящую технику. Над чем можно «думать как социолог» — предложу два варианта. Первый: искать за бурей эмоций не своих и чужих, а коллективную динамику. Второй: видеть в раздражающих «они» по ту сторону разногласий людей такой же конструкции, как вы сами.
Как бы вы оценили реакцию соцсетей на атаки на склады Wildberries? Почему, например, селлеры в своих постах не упоминают даже разрешенную аббревиатуру «СВО»?
Сначала были реакции, потом реакции на реакции, потом реакции на эти реакции — сложная игра в несколько ходов. «Почему они не говорят про войну?» — это одна из типичных реакций второго хода. Если почитать такие отзывы, в них легко найти сразу два объяснения: предприниматели «не видят настоящих причин» или «боятся говорить правду» — одно из двух или оба сразу.
Представим, что нам любопытно, почему такая реакция на реакцию: откуда у комментаторов, во-первых, знание о настоящих причинах, во-вторых, смелость о них рассказывать. Социологи снова скажут: и картину мира, где размечены все причины, и кураж, чтобы ее отстаивать, дает коллектив, к которому мы принадлежим. В такой перспективе предпринимателей с Wildberries упрекают, по сути, в том, что они из другой социальной среды с другими координатами.
Тогда комментарии под постами селлеров, что их беда возникла из-за войны, скорее вызовут раздражение и неприятие?
Мне на их месте не понравились бы.
В своих видеообращениях селлеры, а раньше предприниматели, возмущавшиеся налоговой реформой, очень часто плакали. Что это значит?
Нас учили, что сильные взрослые люди не плачут, а здесь вдруг поступают ровно наоборот. Точного ответа, почему, не дам, только общую идею: видимо, посчитали, что так их сообщение будет яснее.
Есть такое понятие — социально предписанные способы выражать эмоции. Это не означает притворство, плачут по-настоящему. Но всегда есть выбор, показывать ли слезы публике. Если сразу многие решили, что не надо ждать, пока слезы пройдут, значит, что-то им подсказало, что так будет уместнее. Коллективный отбор показал: вполне рационально рассказывать историю со слезами.
Сразу приходит в голову аналогия: челобитная барину со слезами.
Важнее, какие аналогии пришли в голову тем, кто эти видео смотрел и комментировал. Если они поддержали, стали распространять среди своих друзей, значит, контакт есть, горизонтальная солидарность сработала. Ничего специально русского из времен царя-батюшки здесь, может быть, нет.
Как в условиях цензуры в соцсетях могут проявляться антивоенные настроения? Вы видите какие-то новые непрямые формы?
Это вопрос, в который уже встроена модель: люди — это чайники со свистком, внутри кипят настроения, но крышка придавила и мешает выйти. Когда в опросах замеряют «протестный потенциал», тоже, мне кажется, имеют в виду что-то похожее.
Ничего плохого не скажу о таком способе, но можно по-другому. Мне удобнее думать, что люди рациональны, их действия имеют какие-то цели. Если действие — это пост или рилс, обычная цель в том, чтобы привлечь внимание. Все, кто пробовал, знают, что это задача со звездочкой. Обойти цензуру гораздо проще, чем выиграть конкуренцию за внимание. Поэтому новые формы ищут все, а выигрывает, например, Виктория Боня. Или «Одиссей» с Лупитой Нионго, или свадьба в Кахетии.
Почему зацепили они, а не что-то другое, давайте понаблюдаем и попытаемся понять. Наклеить ярлычок типа «подавленных настроений» или «выученной беспомощности» мы всегда успеем, это легко и скучно.
То есть смотреть с лупой за дискуссиями в соцсетях не стоит?
Если это не ваша работа, смело занимайтесь чем-то другим. Вопрос, что делать тем, кто уже побывал в соцсетях и теперь думает, куда же катятся мир и наше общество.
Иногда хороший антидот — это посмотреть результаты опросов по той же или похожей теме. В них, во-первых, видны промежуточные позиции «скорее так, чем так», видны сомневающиеся. Во-вторых, заметно, что мнения устойчивые, не скачут туда-сюда, меняются постепенно.
Если у вас, наоборот, тоска от результатов опросов, соцсети могут взбодрить. Вихри, которые там бушуют, могут уйти в никуда, а могут привести к переменам. Первые признаки нового социологи иногда замечают на фокус-группах. Так получилось, например, у Сергея Белановского перед протестами 2011 года. Соцсети тоже своего рода фокус-группы, стихийные и бесплатные.
