«Базовая эмоция — страх»: как россияне относятся к вернувшимся с войны и насилию?

Одно из страшных и неочевидных последствий прошлых войн — массовые пытки в полицейских участках. Действительно ли есть такая прямая связь? 

Есть такое мнение. Сотрудников тогда еще милиции в каждом регионе отправляли в командировки на так называемую контртеррористическую операцию в Чечню, по сути, на войну.

Война — это всегда предписанное требование применять насилие, иначе ты просто не выживешь. Опыт участия в прямом насилии, естественно, влияет в дальнейшем на профессиональные модели поведения людей.

Становится ли насилие более доступным, понятным, эффективным инструментом с их точки зрения? Думаю, да. Но есть ли прямая и жесткая зависимость? У нас нет большого объема задокументированной информации о практике пыток с начала 90-ых годов. Не в последнюю очередь по той причине, что еще не окрепли правозащитные организации, которые этим профильно и профессионально занимались.

У нас есть оценки, мнения людей, которые начинали работать в правоохранительной системе еще в советские времена, о том, как тогда применялось насилие и недозволенные методы. Но, строго говоря, у нас нет возможности сравнивать и говорить: было так, а потом начались чеченские войны и стало вот так.

Были ли случаи, когда ветераны боевых действий фигурировали в делах о пытках? 

В то время не было отдела полиции, где хотя бы половина сотрудников не побывала в Чечне. Поэтому, наверняка, есть дела, где обвиняемые в пытках имели опыт участия в военных действиях. Но достаточно и тех, где виновники пыток на войне не бывали.

То есть проводить прямую связь и говорить: «Если ты там был, то обязательно вернешься и будешь пытать», — мы не можем.

В марте Путин призвал МВД активнее принимать на работу вернувшихся с войны. К каким последствиям это может привести?

А что здесь нового по сравнению с ситуацией 2000-х годов, когда многие сотрудники прошли через военные действия? 

Да и призыв возник не сейчас, а чуть ли не в момент начала этой самой СВО. Только мы не видим потока желающих. Либо потому, что это не рассматривается как интересный способ карьеры, либо потому, что заметного возвращения ветеранов пока нет.

В большинстве своем сейчас возвращаются люди сильно покалеченные — поскольку это основание для увольнения. Покалеченный человек не пойдет работать в полицию.

А куда шли ветераны чеченских войн, что с ними было после возвращения?

Самая оптимальная социальная карьера — когда человек оставался работать в органах внутренних дел и у него все неплохо получалось. То есть он вернулся к своим прежним занятиям.

Чтобы освоить что-то новое, нужны разные ресурсы, которых в большинстве своем у ветеранов не было. В основном это были уставшие, выхолощенные люди. Тихое, медленное социальное умирание. Хорошо, если была неравнодушная семья, которая поддерживала и пыталась помочь. Но так было далеко не у всех.

Часто они подписывали новые контракты и возвращались в зону боевых действий. Позже мы видели то же самое на примере ЧВК «Вагнер». Большая часть выживших или вернулась на эту же войну, или продолжила заниматься тем же самым в Африке, на Ближнем Востоке, много где.

Этот опыт востребован, потому что вооруженных конфликтов достаточно. Как и деятельности, в которой нужны боевые навыки или силовая поддержка — охрана грузов (в частности, танкеров), обучение управлять дронами.

Сейчас усилия государства по адаптации вернувшихся с войны к мирной жизни отличаются от того, что было после чеченских войн?

Слишком мало известно по этой теме, чтобы давать оценку. Но то, что отличает ситуацию от периода второй чеченской, — власти все-таки не очень внятно, но признают проблему. Есть понимание, что люди вернутся в те места, где они жили, и нужно строить безопасную среду для всех участников. Власти этого боятся. Поэтому я считаю, что они будут максимально долго держать этих людей «за ленточкой» или рядом. 

Тема, которая пугает многих, — преступления вернувшихся с войны. Насколько это реальная опасность?

Если мы посмотрим на последнюю опубликованную статистикуВ апреле 2026 года Судебный департамент при Верховном суде не опубликовал ежегодную судебную статистику и закрыл доступ к архиву данных почти за 20 лет. В ведомстве объяснили это изменением порядка публикации. Судебного департамента за первое полугодие 2025 года, то роста насильственной преступности нет — она, наоборот, немного сокращается. Данные МВД за первое полугодие 2026 года чуть ли не по всем типам преступлений, в том числе, по составам «смертельного насилия», сообщают, что идет заметное снижение преступлений.

Преступления, которые совершают люди, имеющие опыт участия в этой войне, пока не оказывают заметного влияния на статистику. Единственное заметное исключение — число осужденных военнослужащих по ст. 105 УК РФ «Убийство». По опубликованным данным получается, что число осужденных за 6 месяцев 2025 года приближается к числу осужденных за весь 2024 год. Выходит, что военнослужащих (подписавшие контракт или призывники) стали осуждать чуть ли не в два раза больше. 

Вполне может быть, что все первое полугодие 2025 года суды рассматривали созревшие в предыдущие годы преступления, совершенные группой. Иными словами, преступлений столько же, а осужденных по каждому больше. Но мы не видим, чтобы за тот же период судебная статистика зафиксировала рост организованной преступности.

Журналисты из «Новая газета Европа» подсчитали, что с 2022 года более восьми тысяч участников войны были осуждены за преступления «на гражданке».

Если мы сопоставим людей, которые участвовали в этой войне, с общей популяцией, то значительной разницы не увидим. Случаи, о которых рассказывают сми, пока подтверждают, что вся эта чудовищная преступность не вышла за границы своей социальной среды. То есть преступления совершаются в зоне социальной активности этого человека, которая была и до того, как он ушел воевать. Это самое важное для меня как социолога.

Был случай, когда участник СВО взорвал в клубе, кажется, петарду, и это затронуло случайных людей. Но таких примеров очень мало. В основном же это преступления внутри достаточно герметичных социальных сред. Вот когда эта преступность выскочит из своего гетто — будет страшно. 

Это как с эпидемиями: если инфекция локализована внутри одной группы, например, туристов теплохода, то справится с ней проще. Если же герметичность инфекционного резервуара нарушена, то болезнь с большой скоростью накрывает всех и каждого с очень высокой непредсказуемостью следующего таргета. 

Выше уже сказано про статистику по приговорам за убийства, совершенных военнослужащими, где можно увидеть рост. За первое полугодие 2025 года осудили 116 человек, в то время, как за весь 2024 год — 134. При этом по другому насильственному преступлению — причинению тяжкого вреда здоровью — такого роста нет. 

Но эти цифры говорят лишь о том, что суды признали убийцами больше военнослужащих. Это не значит, что сами убийства произошли именно в этот период, и что жертвами были гражданские. Это могло быть в учебных центрах, на линиях соприкосновения, в отношении сослуживцев. 

Может быть, это просто особенность работы следствия. К первому полугодию завершается больше расследований: дело передают в прокуратуру, затем в суд, и именно тогда появляются приговоры. Не исключено, что во втором полугодии 2025 года таких приговоров будет всего 20–30, и тогда итоговая цифра за год окажется примерно такой же, как в 2024-м.

Пока мы, по сути, гадаем на кофейной гуще, потому что необходимых данных у нас нет. Либо власти их закрывают, либо просто не способны, либо не хотят организовать нормальный сбор такой информации. Мы, например, не знаем, сколько военнослужащих погибает от рук своих же сослуживцев в учебных частях. А такая проблема, безусловно, существует.

Новости о том, как очередной участник войны кого-то зарезал, все равно пугают людей.

В соцопросе исследовательского центра «Барометр» в этом году мы специально спросили респондентов об их отношении к людям с опытом участия в этой войне. Базовая эмоция, которую они вызывают у российского общества, — это страх. И это очень плохо.

Почему?

Любая стигматизация опасна тем, что она разобщает общество, снижает коммуникационные, солидарные связи. Делает общество слабее, а среду — менее безопасной, более агрессивной, с разными линиями напряженности.

Читатель скажет: стигматизация — сложное слово, но я на всякий случай просто не буду подходить к участнику войны, мало ли что.

В конечном итоге человек, вернувшийся с войны, находится среди нас. Проще строить отношения, которые позволяют повысить предсказуемость твоих взаимодействий с людьми. А когда ты человека стигматизируешь, он оказывается в серьезной социальной изоляции. Он там либо незаметно существует, стремительно приближаясь к «социальной гибели», либо в какой-то момент очень сильно и крепко о себе заявляет. Например, каким-нибудь неприемлемым или маловменяемым поведением. Тогда все окружающие будут не рады. 

Механизм простой: чем выше стигматизация, тем выше информационная социальная блокада, и как следствие — непредсказуемость и малопрогнозируемость того, что можно ждать от стигматизируемой социальной группы. 

При росте непредскауемости, растет страх и напряженность. Результат — риск разного рода агрессии. В эволюции человечества заявили о себе те макаки, которые предпочитали обниматься и чесать друг другу спинку, а не пытались друг друга замочить, или так сказать предельно стигматизировать. 

Но не писать о преступлениях вернувшихся с войны тоже нельзя. Как их освещать, чтобы не натравливать одну группу на другую?

Четко отделять факты от оценок. Никогда не ставить автоматический знак равенства между боевым опытом и его влиянием на преступление: «Человек задушил собственную сожительницу потому, что имеет опыт СВО». 

Если вы пишете, что преступление совершил участник СВО, — нужно давать общий контекст. Показать, как часто аналогичные преступления происходят в этом регионе. Ведь их совершают представители разных групп — не знаю, трактористы, бездомные, сотрудники среднего звена.

Пока по данным, которые у нас есть, мы не видим отдельной специальной группы, которая бродит по России и совершает преступления более зловещие, чем все остальные.

Вы с группой «Барометр» регулярно проводите опросы об отношении россиян к насилию. Как оно изменилось за четыре года войны?

Никакого роста толерантности к насилию не происходит. Цифры примерно одни и те же.

В нашем опросе мы не просто абстрактно спрашиваем, мы заставляем респондента принять решение о допустимости пытки в конкретной ситуации. Если в опросе мы смоделируем ситуацию о пытках предателей, мы получим зашкаливающие цифры поддержки.

Безусловный запрет пыток поддерживает не такая огромная социальная группа — около 10%.

Но появилось одно изменение в последнем опросе — не по цифрам, а по общему настроению, по комментариям, которые респонденты оставляют. Люди перестали даже в какой-то степени верить, что насилие и пытки можно преодолеть в работе правоохранительных органов.

Будто это некое явление природы, и бороться с этим бесполезно. Раньше такого заявленного фатализма не было.